После второй прогулки в парке Бют-Шомон стало очевидно, что последует продолжение.

Она назначила ему свидание на следующий день в квартире подруги, уехавшей на год за границу. На часах девять утра. Они сидят в гостиной друг напротив друга в больших, обитых черным велюром креслах, как будто случайно оказались вместе в приемной дантиста. Она встает первая, направляется в белую, почти пустую спальню, дверь которой так и останется приоткрытой. Они ложатся на кровать, застеленную жемчужно-серой простыней, лежат рядом, не касаясь друг друга, не говоря ни слова, расслабленные руки сложены так, будто они готовятся уснуть или умереть. Ни он, ни она не хотят торопить события – они знают, что будет, и готовятся к этому каждый по-своему, опираясь на традиции своей культуры. Инес молится, она в смятении, Чао же заставляет себя дышать медленно. Кончается утро, и около одиннадцати их руки находят друг друга, грудь у обоих вздымается, и их дыхание сливается с их желанием.

И для него, и для нее это путешествие в глубь земли, и оба понимают, ощущая силу нежности, которую они черпают друг в друге, что пункта назначения нет. Чао никогда не ласкал лица из страха подставить ответному взгляду свое. Он кладет руку на щеку Инес, потом на ее тревожный лоб – в эту самую минуту он знает, что может ее исцелить. Не губ ее он хочет – ему нужно взять это лицо, обхватить его, рискнуть разделить ту же участь, и впервые он дает себе волю. Она берет его голову в ладони, смотрит ему в глаза сурово, но его это совсем не пугает, а их тела между тем признаются друг другу в их ужасающем слиянии. Вместе они сбежали в иной мир, не пытаясь подарить друг другу наслаждение, это уже не секс, они утратили свои тела в первородном хаосе, застигшем их, каждого в свою очередь, на грани инцеста. Они устают держаться друг за друга глазами, руками, издавна знакомая сила связала их и им принадлежит. Физическая уверенность изматывает их, уверенность в знании друг друга. Инес гладит его черные волосы, но не задает вопроса, которого он ждет. Он выдерживает взгляд – нет, это даже не взгляд, это внимание, свободное от желания видеть, и уже потребность запоминать. И вот она погружается своим светлым вниманием в его темные глаза, в его ноздри, волосы, лоб, живот, тонет, цепляясь за спасательный круг, которым он стал для нее в считаные минуты. Кто же он на самом деле?

В час дня Чао покидает квартиру и идет пешком до оконечности острова Сите, до сквера Пылкого Любовника, где у него назначена встреча с той его частью, которая напоминает ему, что он не только китаец, но даосист.

Он так этого желал, что теперь чувствует себя потерянным. Настойчивые мысли опускают его на уровень низшей реальности, как в детстве: «Увидит ли он ее еще? Что она в нем нашла?» Слово «жалость» мелькает у него в голове, но он гонит его прочь – Инес не из тех, кто успокаивается у постели больного. Он любит в ней то, что почувствовал, когда впервые смотрел на нее, – смесь детской наивности и властности, которая делает ее внимательной к собственной воле. Она из породы тех людей, кто въезжает в церковь верхом и преклоняет колени только для молитвы.

Позвонит ли он ей, или подождет, пока она объявится сама? В этот час ему хочется одного – смотреть на Сену и плыть по течению, махая прогулочным пароходикам.

Назавтра Чао пытается забыть пережитое, убеждая себя, что произошедшее – опасная химера. Он вспоминает сон о бабочке, рассказанный мудрецом Чжуан-цзы[38]. А может, ему пригрезилась эта встреча? Его ум, однако, противится этому предположению, а тело, живое и бодрое, посылает ему доказательство реальности: мускулы охвачены радостью до кончиков пальцев на ногах, ему хочется свистеть, скакать, и он вспоминает доктора Суня. Эта манера доктора снимать напряжение, сопровождая свои жесты искренним смехом, называлась любовью.

В течение следующих двух недель оба – и Чао, и Инес – оттягивают новую встречу, боясь, что больше не захотят ничего, только видеть друг друга, видеть и еще раз видеть, снова и снова. Она решила обращаться к нему по имени, его китайскому имени, потому что этот звук удается ей и звучит по-итальянски: «чао». Она улыбается, говоря ему «здравствуй, Чао» и «до свидания, Чао».

Они встретились на следующий день после телефонного звонка – позвонила она, и они говорили тридцать секунд. Встретились осенним утром, сырым и туманным, через шестнадцать дней после их первого свидания в квартире. Инес поручила своей матери забрать сына из школы и посидеть с Хлоей. Серые и розовые облака лежат на мокрых крышах – кажется, будто город надел прохудившуюся соломенную шляпу.

Четверг, 10 часов утра.

Это свидание, которого она так боялась, радует ее, она бежит, ловит такси, чтобы ехать к нему, надеясь тем самым узнать чуть больше об этой живой загадке. Что произошло за две недели? Она цепляется за эту цифру, запрещая себе загадывать наперед, но эта цифра, шестнадцать дней, не дает о себе забыть, как легкая тревога, не требующая принятия решения. Все пошло слишком быстро и слишком медленно, время, как она любит говорить своим пациентам, больше не суть наших дней и наших ночей. Это время, которое требует от нас терпения, превратилось в сжатую пружину и вызывает нервное ускорение, как вырвавшийся в серьезном разговоре смех, который невозможно сдержать.

Они встречаются в унылом кафе, которое примыкает к буржуазному многоэтажному дому, не знавшему ремонта с войны.

Она садится напротив, смотрит на него пристально, улыбается, берет его руки в свои, ей необходимо поговорить с ним о ее профессии, к которой она относится серьезно и которой он не понимает. Она, как ни странно, тоже. Это началось несколько месяцев назад, но обострилось «из-за него», она засомневалась в своих талантах психотерапевта: «Кому, в сущности, нужны эти сеансы, на которых мои пациенты методично копаются в себе, вместо того чтобы сделать один-единственный прыжок, который того стоит, – прыжок в любовь и прощение?» Опомнившись, она объясняет Чао, что познание себя и своих внутренних призраков в известной степени все же может и должно привести к освобождению. Но откуда черпать силу? Психология похожа на глубокий колодец, глубокий, но узкий – мало кому удается из него выбраться, и в первую очередь в этом колодце пропадают профессионалы.

В странствии по пустыне инструменты личностного развития, которыми она владеет со всей тонкостью, показались ей грубыми, порой даже неуместными. Неожиданное желание ничего не анализировать и даже ничего не делать стало очевидностью возможного пути для нее, но также и для тех, кто платит ей, доверяя свои незримые рифы. Что-то в ней отступило, что-то, против чего она осознанно боролась с тех пор, как была ребенком. Это что-то действовало как внутренняя плотская сила, в самой глубине ее существа говорившая «нет». В глазах других, однако, а иногда даже и в собственных, она весело все принимала, никогда не отвергая случая порадоваться, куда-то съездить, да и просто жить. Но вечерами, когда она возвращалась домой, с ее лица слетало всякое позерство, и невозможная боль, которую еще надо было локализовать, просыпалась, вонзенная, как стрела, ловкими незнакомыми руками. И тогда, прежде чем лечь рядом с мужчиной, которого она знала всю жизнь и вместе с тем так мало, она ловила себя на том, что повторяет готовые фразы типа «надо выбирать свои битвы», «сохранять время для себя», «искать равновесие в своей жизни». Но она больше не верила в эти мантры.

Впервые увидев Чао, Инес ощутила в нем эту физическую отрешенность – таким спокойным и непринужденным был его вид, так гибко перемещалось его существо во времени, как кошка в квартире. Именно это овеяло ее целебными чарами и могло излечить от ее потребности действовать, жить, суетиться в мире, который с каждым днем терял свои основы и смысл.

Глядя на нее в этом тихом кафе в Бют-Шомон, Чао думает, что ничего не ждет от этого лица, в выражении которого он улавливает не только тревоги, но и тайные уходы в небесный покой. Одна-единственная мысль беспокоит его, и, хоть он и оставляет ее без внимания, эта мысль, увы, отдаляет их. Она не китаянка. Что он скажет матери? А Шушу? Нет, он не даст себя смутить этим теням, не отражающим светлой силы их судьбы, они лишь дурные предзнаменования на далеком горизонте, которому никто не может посмотреть в лицо.

Она же, сжимая его правую руку, чувствует, что ждет всего от этого лица, и ее пугает это нечто, такое верное и такое редкое, окутавшее все ее существо. Она благодарна. Их встреча похожа на прогулку. Нельзя «идти» слишком быстро, и Чао задает ритм, чтобы между ними раскрылись, как чайные листья в воде, благотворная пустота и щедрая наполненность.

Когда они поднимаются по лестнице в квартиру Чао, она по молчаливому согласию берет на себя инициативу и спрашивает, сколько ему лет. Еще не выслушав ответа, спешит сказать, что ей тридцать семь. Чао ничего не отвечает, дальше они поднимаются молча. Это физическое упражнение – шанс, оно расслабляет сердце и мозг, делая невозможной любую попытку к бегству. Дом окутывает их долгим пыльным вздохом, который закончится на пятом этаже, у цели. Замок отпирается с трудом, Чао поворачивает ключ несколько раз, смотрит на него, смущенно улыбаясь, и она спрашивает себя, его ли это квартира и не опасный ли он соблазнитель, который разрежет ее на кусочки, как в той ужасной истории про японца, о которой недавно писала пресса. Это воспоминание вызывает у нее улыбку – решительно, не стоит читать газет, это неразумно. Войдя в квартиру, она садится на серый диван, как будто все здесь ей хорошо знакомо. Чао ушел, насвистывая, готовить чай улун в кухню, где не поместиться вдвоем. Квартира Чао похожа на него самого: никаких вещей, только чайный стол из сандалового дерева, курильница, красный кофейник и несколько книг китайской поэзии на низком лакированном столике. Инес поддается спокойной гармонии, исходящей из кухни. Занятый тонкостями заварки листьев тегуаньинь, Чао будто забыл о ее присутствии и напевает, как если бы стоял под душем. Теперь надо набраться терпения и ждать – что, по его словам, они и делали всю жизнь.

Через десять минут, показавшихся ей бесконечно долгими, Чао приносит две фарфоровые чашечки бледно-зеленого цвета, каждая чуть больше наперстка, и крошечный чайничек из исинской глины, поставив все на диковинный поднос, из которого торчит пластиковая трубочка. Инес нервничает, не понимая, что происходит, – она ловит каждый его жест мастера чайной церемонии как верное предвестье наслаждения.

Первым делом Чао окатывает кипятком пузатый чайничек, который слегка меняет цвет, затем льет воду на листья, раскрывающиеся на дне, недолго ждет, выливает получившийся нектар в стеклянный стакан и утыкается в него носом. Потом осторожно берет чашечку двумя пальцами – большим и указательным, – наливает в нее чай, ставит обратно на мокрый поднос, снова ждет. Наконец он подходит к Инес, чтобы она ощутила аромат, – смесь, по его словам, пахнет медью и землей с оттенком древесных ноток.

– Подожди, пожалуйста. Пока не пей. Чаю, как и любви, нужно настояться, и мы должны отнестись с уважением к переменам и в чайных листьях, и в любви, наблюдая их в движении. Через две минуты ты сделаешь первый глоток, потом я добавлю в чайник немного воды, и ты вдохнешь другой аромат, потому что эти крошечные емкости, – он держит в руке фарфоровую чашечку, – хранят секреты. Я уведу тебя в другие миры, любовь моя. Закрой глаза и жди, прошу тебя, дай настояться всему, что торопит тебя: твоим мыслям, твоему воображению – или твоим чувствам, быть может?

Инес не понимает этой настойчивости, этих «фантазий», она думает, что пить из этой крошечной штучки, в которую она могла бы складывать свои кольца перед сном, немного смешно. Но она чувствует, что Чао серьезен и хочет доставить ей удовольствие, да и сама ничего другого не желает. Она ждет три минуты, ничего особенного не чувствуя. Наконец отпивает глоток и неожиданно для самой себя произносит:

– Да, я почувствовала, что чай меняется: преобладает пряный вкус, и он уже оформился у меня в горле как сладкий цветок. Я подожду еще немного.

И она ставит чашечку на стол с улыбкой, отмеченной новым терпением, еще не зная его источника, как и грядущего блага.

Чао утвердился в своем счастье благодаря ритму, заданному его жестами, и поведению Инес, которая, делая над собой небольшое усилие, все-таки выражает желание следовать за ним в этой церемонии, отмеченной чисто китайской простотой. Он с улыбкой добавляет:

– Мы, китайцы, не так терпеливы и строги, как наши японские соседи: наше чаепитие – это не мистическая пытка, надо просто открывать свое сердце и предаваться пяти стихиям, которые правят всем миром.

Чао просит Инес сделать еще три крошечных глоточка, чтобы ощутить во рту разнообразный путь чайных листьев, которые в воде соединяются, как водоросли вокруг рифа. Потом он берет ее за руку и ведет за собой, как делал это в парке. Она встает, полуприкрыв глаза, играя в сомнамбулу; ей снова шесть лет, окно в спальне распахнуто, и дождь оставил разводы на полу. Разобранная постель готова принять то, что стало за несколько часов ритуалом встречи после долгой разлуки. Он ждет, как в первый раз, пока она разденется и подойдет к нему. Начнет она, сожмет его руку, поцелует его живот, его вдавленную щеку, увлечет их в волны, повторяя «любовь моя».

Она возвращается домой на такси, быстро погружается в сон и забывает все ненужные мысли. Это и есть главное – эти пережитые часы, которые помогут ей продержаться до следующих. Никто не должен знать, но, стоя на пороге своего дома, она спрашивает себя, сколько времени сможет выносить эту драму до жути огромного счастья.