Вернувшись домой после этой прогулки, продолжавшейся два часа, Инес, понимает по звуку своих решительных шагов в коридоре, что ей не устоять. Это игра между Инес сегодняшней и той Инес, которую она знает с начала своей профессиональной деятельности. Мысль о неоднозначном выборе всплывает в ее сознании, ведь все, кажется ей, уже решено ее телом, на которое она смотрит как на чужое. Положив пальто на кровать, она вспоминает обещание, которое дала своей тряпичной кукле, когда ей было восемь лет.
«Однажды я уйду отсюда и покину папу и маму, но тебя я возьму с собой, только дай мне слово, что ты поможешь мне встретить того, кто возьмет меня за руку, потому что мы уйдем далеко, очень далеко в небеса».
Вспоминает она и те дни, которые, несмотря на ясное небо, протекали в тусклой рутине повседневности, когда она стояла под дверью своей комнаты, обливаясь по́том, и ждала, чтобы кто-нибудь пришел и объявил ей об окончании сиесты. Вот в эти-то часы тягостной скуки она и погружалась в рассказы, которые будут с ней все детство, а потом и всю жизнь. Толстая иллюстрированная Библия служила ей проводником. Библия открывала ей невыносимую жестокость, вызывая взрыв в мозгу; это был рок – такой, каким она его себе представляла. Среди множества историй, в которые девочка решалась поверить, она часто возвращалась к эпизоду с Иеффаем и картинкам к нему. Этот военачальник был так силен и так верен своему Богу, что молил даровать ему победу, заключив безумное пари: если он одержит верх над противником, то принесет в жертву первого, кто встретится ему на пути после победы. На картинке Инес видела кусочек белой бороды Яхве, спрятавшегося в облаке, из которого вылетали воинственные ангелы, готовые обеспечить победный и роковой исход. На следующей странице юная дочь Иеффая, красавица с прекрасными косами, чудо прелести и невинности, выбегала из дома, чтобы поздравить отца с победой, тем самым обрекая его на непоправимое: принести ее в жертву на алтарь славы. На третьей странице, той, к которой Инес постоянно возвращалась, Иеффай разрывал на себе одежды с криком, преследовавшим ее в часто повторявшихся кошмарах. Час победы совпадал с часом детоубийства, и она снова засыпала с картиной преступления перед глазами, отождествляя себя больше с Иеффаем, чем с юной жертвой[35].
Вот, быть может, и настал ее час? Нет, не тот, что столкнет ее с собственной судьбой, – такие выражения ей чужды, – а другой, который вернет ее к самой себе, к правде. Но к какой правде? Речь идет не о ее правде и даже не о ее счастье, но о чем-то ином, ей, собственно, не принадлежащем и интересующем ее больше. Она чувствует смятение, ни одна из сеток толкований, к которым она прибегает, чтобы помочь своим пациентам, не подходит ей сейчас: растеряв все таланты к анализу, она не узнает себя в этом несвоевременном желании. Еще до нескольких вспышек, молниеносных и неясных, внизу ее живота поселилась очевидность: она снова встретится с этим незнакомцем, сосредоточенным, загадочным пришельцем из далекой Азии, который своей манерой так плавно закидывать ногу на ногу притягивает ее. Направляясь в кухню готовить ужин, она улыбается и слышит собственные слова, которые повторяет своим пациентам: «Фантазии созданы не для того, чтобы быть пережитыми, но они наши спутники, которых стоит узнать лучше, чтобы не перейти грань». Она едва заметила эту странно вдавленную щеку, придающую его лицу вид воина-победителя. Что ей делать с этой встречей? Она не знает, но уже переживает внутренний бой, и та самая борьба Иакова с ангелом, на которую она любит ссылаться, даже не догадываясь о заложенной в ней силе несчастья и счастья, уже началась.
Она вышла замуж за лучшего друга своего старшего брата, амбициозного и не особо симпатичного парня, которого знает с рождения; он давит на нее братским авторитетом, который, думала она, нужен ей, чтобы создать свою семью, а это было самое главное. Они живут вместе как друзья, каждый из них занимается делом, которое ему нравится, но которое их, однако, не сближает. У них могло быть трое детей, но их первенец родился мертвым. Эта глубокая рана сподвигла Инес отправиться на три недели в одиночку в пеший поход по Сахаре. Она надеялась вступить там в тайный диалог с этой крошечной девочкой, которая существовала только для нее. В больнице ее накрыл технически совершенный протокол, все произошло очень быстро. И она осталась наедине с этой хрупкой смертью, которую все вокруг предпочитали не называть по имени. Ни муж, ни друзья не считали эту смерть трагедией. «Надо жить дальше… Это все же не так страшно, как потерять ребенка в пять или в пятнадцать лет». От этих чудовищных фраз, которые якобы смягчали боль утраты, преуменьшая ее, она хотела освободиться. Одна уехала в Африку. И там, в сухой, прозрачной тишине сахарской пустыни, она заложила основы сверхъестественного общения со своим ребенком, прося у него прощения, умоляя послать ей помощь и даже советы, которым она в точности будет следовать. Инес придумала странный ритуал – она прижимала обе руки к животу, а потом раскрывала их и, глядя в небо, отчетливо повторяла: «Тебя зовут Аврора, ты будешь жить», «Моя маленькая Аврора, я с тобой». Осознав этот ритуал и сформировав его физически, она читала вслух «Песнь песней» и кричала, зачерпывая горстями песок: «Не видали ли вы того, которого любит душа моя?»[36] Так она сочинила песню странницы, ищущей своего ребенка, которая, когда весь мир считает ее безумной, наконец находит его. Однажды пасмурным утром она поняла, что может вернуться в Париж, что у ее дочери есть имя, Аврора, что она воплотилась в песню и они будут связаны навеки, мать и дочь в одном теле. Она рассказала об этом «бегстве в пустыню» только двум-трем друзьям, способным разделить эти религиозные заскоки, о которых другие не желали слышать. Инес никогда не говорит о своей вере, быть может, она даже стыдится ее. Убежденная, что жизнь надо брать в свои руки и строить с решимостью, она рассматривает свои духовные надежды как некую добавку для души, конечно необходимую, но лишь в некоторые моменты, когда благодать дается как неизбежный дар. Эта жизнь перед ней, «ее жизнь», похожа на некую конструкцию, которая всегда впереди. Она сознает, что человеческий фундамент необходим ее «зданию», но чувствует, что в отсутствие Бога «напрасно трудятся его строители»[37]. Способность отрываться от мира, верить в Христа и полагаться на него, как на воздух, которым дышишь – физически, не раздумывая, – она унаследовала от матери.
Она почти не читает газет, три или четыре книги сопровождают ее как спутники мысли, несколько друзей – как драгоценное достояние.
В четырнадцать лет она день и ночь сидела возле отца, страдавшего раком костей, отказываясь ходить в школу, пока не будет пройден путь к последнему прощению. Там, у постели отца, взяв с него обещание не умирать, заклиная небо еще послушать этот голос, в котором она, казалось ей, нуждалась, чтобы жить, молодая девушка подписала пакт со своим одиночеством. Она выросла, закутавшись в свое одиночество, как в одеяло для тепла, и жила, замаскировав его в определенное искусство жить.
Когда Хлое, ее третьему ребенку, исполнилось два месяца, Инес впала в смутную тоску, которую пыталась оправдать, говоря себе: «Я знаю, что эти моменты спасительны, но знаю и то, что нельзя ими упиваться. Моя дочурка принесла мне свет, от которого стали еще мучительнее все предшествовавшие ему внутренние ночи».
И снова перед ее глазами возникал образ пустыни, и маленькая Аврора опять была с ней.
– Когда я стану матерью этого ребенка?
Она погрязла в длинных неясных монологах. «Еще немного, ну! Выше, ну же! Выше! Осталось совсем чуть-чуть, и я выкарабкаюсь, но какую сторону мне выбрать? Воду, огонь, землю? Я та собака с картины Гойи, тонущая, semihundido, – никто не придет, мне надо подняться самой, но как же это тяжко, как долго. Я неспособна позвать на помощь». «Мой муж, мой врач и мои друзья говорят о послеродовой депрессии. Почему слова так безобразны? Я окружена каменщиками-профи, они заливают бетоном зияющий проем, им ничего не понять про цвета, ничего про взаимосвязи, ничего про головокружение». «Правда в том, что лечить больше нечего, совсем нечего. Мое страдание вполне определенно, я хотела лишь греться на солнце и жить. Жить. Быть уверенной, что я люблю мою дочурку, как люблю моего сынишку, а это не наверняка. Я не могу больше слышать литанию друзей, напоминающих мне про материнский долг. „Ты должна как-то держать себя в руках… Это придет… Ты такая сильная…“ Мне противно, и я даже не могу им этого сказать. Нет, можно взвыть от обиды и даже от злости, когда утверждают, что будто бы знают ближнего и его боль. Я молчу. Это придет, что-то обязательно придет, и это не фигура речи – я знаю, это как голод, вопрос нутра. Среди ночи я открываю глаза и спешу закрыть их, но всегда приходит одно и то же видение: я вдруг вижу троих детей разного роста, мы держимся за руки и идем рядом по узкой сельской дороге. И мне вспоминается тот текст Сирони, который цитировал один мой преподаватель, а я переписала эти слова в студенческую тетрадь: „Я настоятельно прошу: когда я умру, похороните меня на маленьком сельском кладбище, быть может, на том самом кладбище, затерянном в горах, где я так часто гулял, держа за руки моих дочурок, и где смерть впервые пошла мне навстречу“. Моя маленькая Хлоя, ты возвращаешь меня к жизни, и ты же уводишь меня в небытие. Да, но ты ни в чем не виновата».
От этих разговоров с самой собой на самые важные темы у Инес отсутствующий вид, она как будто не здесь, но все меняется, когда она оказывается в обществе других людей и в каком-то смысле выходит на сцену.
Она живет близ площади Сен-Сюльпис и, когда идет на встречи в своем квартале, всегда старается пройти мимо церкви. Она живет жизнью, которую «запрограммировала» инстинктом шахматиста, умеющего жертвовать фигурами, чтобы не проиграть партию. Случайная встреча с этим мужчиной, китайцем, не только прервала ее внутренние монологи; нет, это событие стало для нее алиби, неотложностью и уже – счастьем.