Париж позволил мне сбавить обороты и отчасти вернуться к прежней даосской неге, но по возвращении в Пекин у меня не было иного выбора, кроме как вновь окунуться в круговорот «счастливых случаев» и прибыльных проектов. Если посмотреть со стороны, как я трудился денно и нощно вместе с Шушу, станет ясно, что мое честолюбие сравнимо только с моей потребностью добывать все больше денег.

Вернувшись «домой», в Пекин, я видел, я действовал, и я хотел. Я физически ощутил силу этого желания: хотеть самому, но, главное, вместе со всеми, хотеть для большой китайской семьи, для тех, что были до вас и на вас смотрят, хотеть с теми, кого вы встречаете, и с теми, для кого расчищаете путь.

Шушу задался целью, чтобы я наверстал потерянное во Франции время, и наши дни были наполнены этой неотложностью, которая подстегивала нас лучше любого бизнес-плана: надо было встречаться с новыми людьми, изучать неожиданные проекты, пробовать, ошибаться, начинать с нуля и строить, постоянно строить нашу маленькую империю с чистой совестью того, кто знает, порой вопреки очевидности, что у него все получится.

Во время обедов и ужинов, всегда носивших рабочий характер, мы с дядей распределяли роли. Я научился контролировать количество выпитого алкоголя еще лучше дяди и достигал взаимопонимания с нашими гостями, рассказывая истории о продажных чиновниках, в которых ревнивые дамы преследовали своих мужей и их любовниц вплоть до начальственных кабинетов и требовали у вышестоящих лиц возмещения ущерба. Истории эти я слышал не далее как утром по радио, но они смешили наших гостей и помогали ускорить принятие решений. Короткие передышки, которые я себе давал, позволяли мне отвезти (я успел получить права) мать в храм Цзетай, расположенный в получасе езды от Пекина.

Мы брали с собой жестяные миски и горячую воду в красивом термосе небесно-голубого цвета с нарисованной на нем розой и проводили там полдня. Мать выбирала самые дорогие благовония и всегда возносила одну и ту же молитву. Она покупала покровительство небес для меня, для Шушу, для всей остальной родни. Я держался позади, подлаживаясь под ее ритм, но мне не давался этот духовный торг – казалось, мне снова шесть лет, и я мог только быть здесь рядом с ней, в точности в этом месте, и впитывать особую энергию камней, деревьев и воды. Я никогда не подозревал, какой силой обладает этот поток любви, обозначаемый словом «путь» – или это и есть сам путь, – о котором иногда упоминал Йейе. Мы фотографировались у клумб, у деревьев – у тех, что были в самом цвету, – и наблюдали за их бессловесными превращениями в зависимости от времени года. Нам нечего было делать, кроме как чувствовать себя вместе, под защитой чудес старше тысячи лет, – глядя на них мы верили, что нам досталась в наследство вечность. Уходя, я всегда вручал монаху – хранителю святилища пачку банкнот по сто юаней; монах не проявлял никаких эмоций, но по тому, как он говорил нам «До скорого», было видно, что он доволен.

Так прошло несколько лет – в неописуемом разнообразии темпов и вызовов, без сучка без задоринки, без вопросов. С моей матерью время походило на дымок от палочки благовоний, поднимающийся к небу, но с дядей оно мчалось, как новенький мотоцикл, на котором надо срываться с места и колесить по самым крутым горным дорогам.

Был ли я счастлив? Да, как счастливы деятельные люди. Все мои занятия имели ощутимый смысл, и я был спокоен; моя деятельность позволяла мне чувствовать себя свободным, талантливым, и я мог полностью использовать свои способности. Я ни о чем не думал, кроме того, что надо было что-то где-то устроить, организовать, заполучить, и этому не было ни конца ни края.

Два года во Франции я задвинул в уголок моих ночей, но мое тело ничего не забыло. Странная это штука – наши воспоминания: удивительный город Париж и чудесная тайна – образ, запечатленный в душе навсегда.

Тревожный звоночек прозвучал в мой двадцать седьмой день рождения. Когда я выходил из нашего офиса на улице Саньлитунь, стены коридора вдруг начали сдвигаться, и я упал, потеряв сознание. Меня доставили на скорой в пекинскую больницу, откуда я вышел через несколько часов с неясным диагнозом. Во всяком случае, мой обморок доктора связали с переутомлением или даже с глубокой депрессией.

Шушу отвез меня домой и велел два дня отдохнуть. На моем лице читалось смущение, хватило бы и одного дня, но мне понадобилась неделя, чтобы хоть немного втянуться в рабочий процесс. Мне перезвонил врач и выдвинул гипотезу о неврологических нарушениях. Приказным тоном доктор рекомендовал мне срочно сделать компьютерную томографию и «сменить обстановку».

Стоило мне задремать, что случалось часто, в моем мозгу прокручивалась пленка тех парижских вечеров, когда, бродя по безлюдным улицам, я как будто легче дышал и чувствовал, что достигаю даосской легкости. Второй обморок произошел со мной, когда я находился за рулем автомобиля, и мне чудом удалось избежать аварии. После этого я все-таки решил взять паузу.

План вернуться во Францию без обратного билета стал неизбежностью, как накатывающая на берег волна.

На сей раз мать спокойнее приняла мое решение, которое я объяснил необходимостью поправить здоровье.

– Если это пойдет тебе на пользу, поезжай. Но смотри, следи за питанием – ничего сырого, никакого льда. И обязательно гуляй после ужина. Твои лекарства надо запивать горячей водой, обещай мне.

Шушу же заявил мне в наказание, что ему придется нанять генерального директора, если я не вернусь через несколько месяцев, и у него уже есть кое-какие идеи на этот счет.

Я видел, что он грустит, и мне было больно. Я дал ему слово, что воспользуюсь этой второй поездкой в Париж, чтобы связаться с инвесторами в сфере недвижимости. Он притворился, что верит мне, и его тактичность я никогда не забуду.