После несчастья рисовать на бумаге, как это делают семилетние дети, я больше не мог. Не мог держать в руке цветной карандаш и развлекаться, облекая в форму все, что видел. С возрастом эта заторможенность усилилась еще больше. Ни рисунок, ни живопись не стали моими спутниками.

Но с Гэгэ, моим новым другом, я пришел к живописи иным путем. Тем, который кажется мне теперь важнейшим, – путем духовным.

Однажды под вечер, когда я у него дома смотрел, как он на каменном столике переписывает предисловие к «Павильону орхидей», ему стало ясно по многозначительности моего молчания и, наверное, по моему довольному виду, что я вот-вот постигну нечто важное. И тогда Гэгэ решил поговорить со мной. Ибо именно так поступают учителя: ждут той минуты, когда их слово, на которое они, как правило, скупы, найдет в ученике отклик, подтверждающий их правоту.

– Рисовать – это не просто учиться технике, к которой у тебя есть мало-мальские способности, это в первую очередь учиться быть и познавать то, что хочешь нарисовать. Это возможно лишь в душе: через общение души с душой, как происходит у нас с тобой в этот самый момент.

В дальнем углу комнаты я увидел восемь портретов, которые стояли спокойно в ряд у стены, смежной с двориком. В этих картинах было какое-то двойственное сходство с Гэгэ: я подумал, что он написал автопортрет, но одновременно изобразил на нем лицо брата или кузена. Каждая работа вызывала целый калейдоскоп эмоций: все было так неуловимо, что невозможно сказать, печально то или иное лицо или радостно, скучает человек на портрете или внимателен, потому что в ту самую минуту, когда я определял словом одно из этих лиц, оно перестраивалось в другую эмоциональную тональность. Прежде я никогда не видел портретов, живопись открывалась мне лишь в пейзажах, в горах и реках, далеко, так далеко от всяких психологических построений.

Я присел перед этими полотнами, сохраняя известную сдержанность, как будто надо было приручить маленьких черепашек, и вдруг, во второй раз после несчастья, на меня снизошло откровение: я увидел себя.

Эти портреты стали моими зеркалами, они обращались лично ко мне и говорили: «Иди к нам». Не думая о том, что скажет Гэгэ, который мог бы счесть меня безумным, я обхватил лицо руками и ответил на каждый призыв, гримасничая, улыбаясь, хмуря брови, давая каждой картине тот ответ, которого, я это чувствовал, она ждала. До сих пор я привык улыбаться, чтобы вернуть подвижность моим губам, но и понравиться тоже. Но в тот момент я научился лавировать между разными эмоциями, от гнева до принятия, от страха до возбуждения, от боли до радости, и смог оценить их торжествующую близость. Игра продолжалась всего несколько минут, но за это время сердце мое прорвало и затопило, и я перенесся в надежное место, где мог, как любой другой, показывать свое лицо, зная, что это лицо (быть может) послужит палитрой тому существу в красках, которым я стремился стать.

Я хотел приблизиться к этим летучим зеркалам, прижать к себе простые листки бумаги, приумножившие мои душевные силы, но это было невозможно, потому что, преодолев расстояние, я открыл их секрет: они не были написаны красками, не были нарисованы карандашом – они оказались композициями из тончайших волосков. Нескольких прядок и капельки клея хватило для расцвета живого существа, нескольких прядок и капельки клея хватило, чтобы в том, кто на них смотрел, вспыхнула яркая радуга.

Мой друг, ставший мне учителем, заметил мое волнение, но ничего не сказал, позволив медленно настояться в моем сердце этой истине, ставшей моей по праву, истине, которая призывала меня принять свое отличие, быть другим и завоевать свою целостность, открыв в себе себя, оградившись от клише и терзаний.