Мать позвала меня, сказав, что ей нужна помощь, чтобы разобрать вещи в закутке нашей комнаты, который был отведен деду, – мы в шутку называли этот уголок его «спальней». Несколько побитых молью свитеров и металлические стаканы валялись на узкой кровати, где я любил полежать, когда Йейе не было дома.

Не глядя на меня, мать попросила вынести всю одежду Йейе и вырезать из каждой вещи квадратик ткани размером четыре на четыре сантиметра: четверка у нас – число смерти. Она обо всем подумала: в моем распоряжении были портновские ножницы и табурет деда. Я решил оставить в шкафу несколько рубашек Йейе – все они были одного цвета и одного фасона.

Я чуть было не сказал матери, что не хочу прикасаться к одежде покойного, ведь одежда казалась мне живой, готовой к носке, как будто смерть еще не настигла ее. Эти вещи ждали рук, шеи, тела старика. Трогать одежду умершего – значило испачкать ее, смириться с тем, что больше она ему не послужит. Я не могу, я не должен. Но я так ничего и не сказал матери – главное было вырезать квадратики аккуратно и не разочаровать ее. И я повиновался, я давно привык повиноваться молча, из лени и покорности. Но чтобы самому не доставать из шкафа рубашки, брюки, трусы, кальсоны и все зимнее белье, носки и носовые платки, я пристроил табурет по другую сторону кровати и смотрел, как мать с печальным видом опустошает шкаф и свою детскую память. Она не плакала и знала, что делает; казалось, это кружевница разматывает назад нить времени. Для нее что-то расплеталось, чтобы вновь сплестись иначе. Ведь из этих кусочков ситца и шерсти она сошьет что-то вроде коврика – уж не знаю, для чего он нужен, – но еще она сделает из них мабу, тряпицу, которой можно будет протереть могилу 3 апреля, в день Цинмин, в праздник Небесного света, в день поминовения.

Стало быть, это нужное и важное занятие, и я тоже принялся за дело, цепляясь за образ божественного света и мысленно подсчитывая: в общей сложности три пары брюк, три рубашки, одна пижама, восемь пар носков и три пары белья на зиму. Стоило матери отвернуться, я прижимался носом к каждой вещи и тотчас узнавал запах Йейе, я принюхивался с тревожным облегчением больного, когда он начинает ощущать первые признаки действия морфия.

Напряжение отпускало мое существо.

Пот никуда не делся. Даже на тщательно выстиранной одежде он хранил верность своему хозяину, как стыдливый пес с мокрой шерстью. Это была смесь запахов влажной земли, лекарственных трав и жареного чеснока.

– Поторопись, сынок, у нас мало времени – скоро придут люди забрать бо́льшую часть его вещей, чтобы раздать тем, кто в них нуждается.

Мне показалось ужасным, что можно отдать кому-то одежду моего деда, и я решил сохранить хотя бы один носовой платок. С этого дня я питаю к вещам фетишистское почтение.