В четырнадцать лет у меня случилась встреча из тех, которые мы называем юань фэнь, на роду написанная. Встреча родственных душ.

Я почувствовал себя героем фильма; это был случай, угодный небесам, который определяет историю до конца и даже после. Я тащился за дядей, осматривая очередной двор, который делили пять семей, и вдруг меня остановил мужчина маленького роста со смеющимися глазами; в руке он держал красную каскетку, такую же, как у меня, а на левом плече у него висела коричневая холщовая котомка. Властным жестом положив руку мне на плечо, он напомнил мне доктора Суня, и я, как ни странно, не вошел в дом, почувствовав, что должен остаться здесь, рядом с этим человеком.

И вот, не глядя на меня, этот человек, которого я знать не знаю, обращается ко мне, как будто мы из одной семьи, и его вопроса я никогда не забуду, так он меня удивил:

– Диди (это значит «братишка»), ты любишь эти хутуны?

Я не знаю, что ответить, потому что сам неспособен задать себе такой вопрос: «Ты любишь?»

Слишком рано испытав это на себе, я знаю, что жизнь не имеет никакого отношения к любви или нелюбви; и еще я чувствую, что задавать этот вопрос – о людях ли, о вещах ли – опасно, что этот вопрос внезапно открывает целый пласт образов и возможностей, в которых так легко затеряться. Я ничего не отвечаю, мое тело дает мне понять, что на этот крутой и рискованный склон путь мне заказан. Но мне кажется весьма сомнительным, что мужчина лет двадцати пяти мог заинтересоваться тем, что я думаю или что люблю. Куда он хочет меня завести?

Лю Гэгэ – художник. Пять лет он тайком изучал вместе с отцом гохуа (традиционную живопись), а потом поступил в Академию искусств, когда она была вновь открыта, – он хотел получить настоящее образование.

Чтобы побороть мое недоверие и возбудить любопытство, Лю Гэгэ достает из котомки свиток рисовой бумаги длиной около метра, времен, по его словам, династии Сун. И в школе, и дома я видел только каллиграфию и сам умею обращаться с кисточкой – писать для меня все равно что дышать. Когда мой дед выводил иероглифы на рисовой бумаге, я смотрел на него с благоговением, которое ученик испытывает перед великим учителем. Это единственное, что я помню о нем до несчастья. Йейе в одиночестве, спокойный и сосредоточенный, с кисточкой в танцующей руке, сознающий, что прикасается к источнику великой культуры. Я наклоняюсь, уставившись на этот свиток, который сулит мне больше сюрпризов, чем единственный фильм про любовь, увиденный однажды в кино с матерью. Горы приходят в движение, меняя свои очертания, и цвет на заднем плане, зелено-голубой, сверкающий алмазом, потом бирюзой, притягивает взгляд и привлекает внимание к мелким деталям. Несколько фигурок – они крошечные, но их присутствие, как стержень, держит все вокруг, и я тотчас отождествляю себя с ними – тают на извилистых тропах. Пыл, даже плач примирились во мне, и мое лицо разглаживается подобно полотну. Я ничего не говорю, стараясь не выказывать радости. Я вошел в картину.

– Возьми, я дарю ее тебе.

Я по-прежнему молчу – это рефлекс, но он толкует его как отказ и настаивает:

– У меня есть еще, это копия – я сделал ее в академии, чтобы набить руку.

Я принимаю подарок, даже не кивнув в знак благодарности, – что же он попросит у меня взамен?

Мы встречаемся на следующий день после обеда напротив нашего дома – Гэгэ обещал показать мне свой блокнот с эскизами. Углем и карандашом он рисует жизнь в хутунах, хочет сделать это своей «фишкой» и борется в академии за признание интереса к таким темам. Это прямоугольный блокнот на спирали, его можно быстро листать, создавая иллюзию движения. Но к делу – я нужен Гэгэ.

Наша сделка проста: с дядиным пропуском я позволю ему заходить во дворы, в дома и там спокойно рисовать, выдавая себя за чертежника, которого прислали из администрации. Для этого я должен раздобыть ему нарукавную повязку и разрешение. Взамен он научит меня азам французского языка: его отец был переводчиком Бальзака и «покончил с собой» в 1972-м. Мне быстро удалось уговорить дядю, ничего не понимавшего в живописи, я упирал на то, как важно такое соглашение, «которое окупится сторицей в будущем». Когда Шушу получил от Гэгэ первый подарок – копию каллиграфии Ми Фу[33] на свитке плотного шелка, – перед его глазами тут же развернулся ковром рынок традиционного искусства, и он повторял всем и каждому, чаще всего смеясь, что надо шевелиться, возвращаться к конфуцианским ценностям наших предков и что у каждого в доме в скором времени должны быть четыре сокровища нашей традиции: тушь, тушечница, кисточка и бумага.

Правда, полюбовавшись подарком, дядя через несколько дней без труда нашел товарища, перед которым у него имелся должок, и тот был очень польщен, получив этот свиток вместо традиционного блока сигарет. Я же получил нарукавную повязку, позволившую Гэгэ свободно рисовать внутри закрытых дворов на территории района Дунчэн, где мой дядя приобрел известную власть. Я так и не узнал, случайно ли мой «старший братец» обратился ко мне в тот день, когда мы с дядей обходили дома, или давно следовал за нами с определенным умыслом. Гэгэ сказал мне, мол, потому, что у меня была такая же красная каскетка, как у него; но я догадываюсь, уже зная о его плане, что он готовился к нашей встрече несколько недель и присутствие дяди сыграло свою роль в выборе, который он остановил на мне. Как бы то ни было, это ничего не меняет – я уверен, что эта встреча была предначертана и устроена незримыми силами. Последовав за ним, я повинуюсь законам природы и вхожу в поток приключений, который унесет меня далеко, туда, куда, я смутно чувствую, мне и должно попасть.

Я подчиняюсь его взгляду, не испытывая никакого унижения, – мне нужно примириться с ним, держащим на расстоянии все, что я вижу. Так я вновь возвращаюсь к рисованию, не беря карандаш в руку, но фиксируя намерение в уме. Формы и их объемы, которые я хочу «овеществить», врастают в мое собственное тело, и я изображаю их, сам того не зная, сливаюсь с их энергией, как художник вбирает в себя дух бамбука. Еще я узнаю от моего учителя, что женщины в Париже с июня до сентября носят коротенькие и легкие цветастые платья, которые задираются, когда они садятся в автобус, и что глаголы во французском языке спрягаются в разных временах, удержать которые в памяти невозможно. Запоминаю, что французы романтичны, дарят розы без всякого повода и запросто говорят женщинам, что они красивы, хотя даже не обручены с ними.