Из всей моей семьи только дядя меня смешит, и только им я восхищаюсь.

– С твоей изувеченной физиономией ты разобьешь много сердец, а если не разобьешь много сердец, то наживешь много денег, а если наживешь много денег, то все равно разобьешь много сердец.

Шушу – младший брат моей матери. Ему было тридцать лет, когда я начал ходить за ним по пятам. Худой и гибкий, как бамбук, он терпел школу до четырнадцати лет, потом работал в поле и, наконец, приехал к моей матери в Пекин. Мы родом из крестьян, поэтому семья не слишком пострадала за последние десять лет. Они тихо сидели в квартале, благоразумно не видя и не слыша тех драм, что разыгрывались совсем рядом, по соседству, в некоторых больших дворах. Дядя же, с его юной лихостью, маршировал с бригадой молодежи квартала и наносил визиты семьям, которые считались «буржуазными», потому что у них дома были книги или музыкальные инструменты. К концу «культурной революции» он, по словам матери, очень изменился и уже не был так уверен в своей правоте. Пока огни «культурной революции» медленно угасали там и сям, он затеял, с помощью друга, работавшего на заводе к западу от Пекина, торговлю кухонной утварью. Жены у дяди нет, никто не знает, почему он остался холостяком, но его это как будто устраивает. С 1979 года он живет в крошечной комнатушке без воды и электричества в двух шагах от нас и почти каждый вечер приходит к нам ужинать. Он является, и всегда происходит одно и то же: сначала дядя набрасывается на миску с лапшой, потом, допивая пиво, которое сам же принес, повторяет речь, выученную назубок: «Надо шевелиться, мы все выходим на новое игровое поле, где победителями станут самые хитрые и самые крепкие». Дескать, «культурная революция» была жестока, но это нам поможет, мы прошли огонь и воду, мы сокрушили последние остатки империи и сыты до рвоты всякими братоубийственными безумствами. Теперь надо перестроить наши желания на позитив, научиться делать деньги, стать конкурентоспособными. Дядя называет это «геном хунвейбина».

Он говорит, а мы не понимаем.

Шушу завел привычку беседовать с главой квартала, чтобы как бы между прочим узнавать, что же будет твориться в хутунах в ближайшие годы. Тягостная молва разносит слухи о плане «приватизации» жилых помещений, о квартирной плате – мол, платить надо будет даже за боксы для велосипедов – и о перераспределении жилья в зависимости от средств каждой семьи…

Мать встревожена, что нам придется покинуть наше «жилье» в пятнадцать квадратных метров, где мы живем втроем, а иногда и вчетвером, когда на Новый год приезжает отец. После трех-четырех вечеров общения с главой квартала – пшеничная водка, революционные песни и темный табак, достойный участников Великого похода[30], – дядя понял, что никто толком не знает, какая судьба ждет жителей нашего хутуна. Ему предложено встретиться с главой комитета квартала. Что мой дядя скажет ему? Он понятия не имеет, но знает, что попытаться надо. В худшем случае эта встреча ничего не даст. В лучшем – будет полезной для дальнейшей жизни, для всего квартала, для его собственной семьи, то есть для нас, и для его дел. Дядя нутром чует, что от таких разговоров толк есть лишь тогда, когда сам предлагаешь решения, а не жалуешься и не задаешь неудобных вопросов.

Кстати, именно благодаря этому позитивному настрою ему и удалось добиться встречи. Дядя сказал главе комитета, что подумал над стратегией развития квартала, следуя директивам генерального секретаря Дэн Сяопина, и знает, как превратить это запутанное переплетение старых хутунов в опытное поле развития торговли, создав в нем сеть парикмахерских салонов, – пора прекращать стричь волосы на улице и разобраться наконец с очередями к мастеру по починке велосипедов, который и инструментов-то своих найти не может. Пора планировать, организовывать, вкладывать деньги и получать прибыль – иными словами, делать все то, чего мой дядя никогда в жизни не делал.

Надо заметить, что в этих грязных лабиринтах действительно царит полный хаос: никто в точности не знает, где кончается его территория, его рабочее место, его, так сказать, коммерция. Все семьи знакомы друг с другом и делят дворы ценой многочисленных ссор. Слежка каждого за всеми и всех за каждым давит невыносимым бременем. Что-то смутное витает в воздухе в последнее десятилетие, что-то так до конца и не распознанное, но до сих пор присутствующее, как безмолвная угроза, как устрашение.

Однако с конца этого периода уже начало ощущаться, что в хутунах легче дышать, люди возвращаются к своим естественным и живым корням: соседи снова рассказывают анекдоты и не боятся развешивать белье где придется. Мы все постоянно находимся под угрозой пожара: одежда и полотенца сушатся на пластиковых веревках, перепутанных с электрическими и телекоммуникационными проводами. Все живут в ужасной тесноте, и никто не знает, где их ведра, велосипеды, инструменты. Атмосфера на улочках нездоровая, так продолжаться не может: позволить тысячам человек справлять нужду там же, где они чистят зубы, не просто угроза для здоровья населения – так Китай, который на цыпочках идет к своему расцвету, того и гляди потеряет лицо.

Итак, Шушу предлагает план оздоровления квартала и оптимальное распределение деятельности. Тем более в наших хутунах начинают обосновываться рабочие-мигранты, приехавшие из многочисленных регионов Китая трудиться на гигантских стройках, а их жены открывают здесь маленькие лавочки, сяо майбу, в которых все быстро привыкли покупать сигареты и масло для приготовления пищи.

Стратегическая встреча моего дяди и главы комитета квартала состоялась в полупустом здании постройки пятидесятых годов, на первом этаже. Три охранника развалились на пыльных деревянных стульях, спят, положив головы на стол с темно-зеленой пластмассовой столешницей. Они выходят из оцепенения по очереди, в заданном ритме, словно джазовые музыканты, всякий раз, когда надо записывать сведения о посетителях в три разные амбарные книги. Каждый из них как будто сгибается под грузом ответственности, принимающей форму длинной тетради, куда должны быть занесены имя товарища, дата, время, цель визита, номер рабочей единицы.

К дяде идет молодой человек, с виду более энергичный, однако он шаркает стоптанными башмаками, а на голове у него каскетка хунвейбина, грязная и дырявая. Он провожает Шушу в кабинет главы комитета квартала, напрямую подотчетного генеральному секретарю окружной комиссии по хутунам, который, в свою очередь, должен каждую неделю представлять доклад правительству Пекина. Дядя кланяется, но садиться не торопится, дожидаясь, пока глава сделает ему знак, а тот тоже не спешит. Шушу принес в своей зеленой котомке революционера две бутылки пива и две пачки сигарет и ждет удобного момента. Глава очень занят, штампуя огромные кипы бумаг, и не говорит ни слова; дядя стоит лицом к столу, но на некотором расстоянии, не выказывая ни смущения, ни нетерпения. В кабинет возвращается сонный молодой человек – тот, что шаркает ногами. Неопределенно махнув рукой на Шушу, он говорит своему начальнику:

– Это товарищ Ван, его прислал товарищ Сю из третьего округа хутуна Дунчэн, он хочет сделать вам предложение.

Чиновник, покусывая черный карандаш, поднимает на дядю глаза и произносит:

– Жарко, не правда ли?

Дядя кивает; пользуясь моментом, достает из своей сумки еще холодное пиво и ставит его на стол со словами:

– Товарищ Ли, такая жара, а вы заняты столь важными делами. Полагаю, вы устали – вот пиво, глотните, надеюсь, это пойдет вам на пользу. Уважаемый товарищ начальник, еще раз спасибо, что уделили мне ваше драгоценное время.

Пока тот пьет прямо из горлышка, дядя выкладывает на стол две пачки сигарет. Начальник берет их, звучно рыгнув, отчего ему явно становится легче, и делает дяде знак сесть на табурет. И тогда мой дядя излагает ему свой план, планом, по сути, не являющийся, потому что предложить дяде, в общем-то, нечего, кроме расплывчатой идеи «переустройства квартала совместно с группой парикмахеров, готовых оказывать свои услуги, и проекта оздоровления некоторых зон в соответствии с новыми планами товарища Дэна». Однако получить дядя хочет нечто вполне конкретное и зависящее от решения чиновника – красную печать на бумаге, которая засвидетельствует обязательства администрации на разных уровнях. Он объясняет, что собирается опробовать свои идеи на месте, побеседовав с населением, но для этого нужен официальный допуск и гербовая бумага, которая даст ему законные права в глазах жителей квартала. Все зависит от печати – единственной двери, которая откроется туманным планам в его голове.

Дядя знает с точностью хирурга, в какой момент предложить пиво, процитировать председателя Мао или ввернуть в качестве ключевой детали своего плана последний слоган товарища Дэна. Чтобы добиться своего, Шушу действует с изяществом иглотерапевта, активируя в рептильном мозгу все еще слегка недоверчивого чиновника зоны удовлетворения, которые заставляют его принимать решения из числа самых безрассудных.

Тот, кого надо уговорить, залпом выпивает вторую бутылку пива и с довольным видом заводит речь о грядущих переменах в Китае. Он предрекает возврат к традиционному маоизму с Хуа Гофэном[31]. Дядя не возражает, время сейчас не для споров о политике, но для построения дружбы навек.

В этот первый визит Шушу ни о чем не попросил – нельзя высказывать просьбу слишком быстро, как подсказывает ему чутье тактика. Он только осведомился под конец визита: «Вы обедали?» – и повел чиновника есть жареную лапшу в ближайший ресторан.

Целый год дядя добивался официального разрешения, которое сделало бы его ключевым игроком плана переустройства квартала. Маленькая прямоугольная бумажка с огромной красной печатью внизу справа, идентификационный номер и пропуск на свободное передвижение в квартале для опроса населения о его нуждах в переустройстве хутунов – вот с чего он начинал.

С тринадцати лет у меня вошло в привычку посещать школу только с утра, а после обеда три раза в неделю сопровождать дядю в его обходах. Я стою у него за спиной с блокнотиком и делаю вид, что записываю пожелания и замечания жителей. Входя в дома, дядя первым делом предъявляет свое разрешение, словно он офицер полиции, потом читает нараспев официальное сообщение, которое присутствующие, как правило, женщины, должны выслушать стоя, выстроившись в ряд по возрасту. Сообщение предельно простое: «Китай входит в важнейшую фазу модернизации, которая позволит обеспечить всем больший комфорт и безопасность. Каждый должен внести в это свой вклад: надо разобрать и рассортировать свои вещи, прекратить сушить белье где придется и избавиться от привычки стричься на каждом углу». Надо организовываться, и он здесь для того, чтобы помочь им справиться с этой задачей. Сделав это объявление, дядя быстро окидывает взглядом единственную комнату дома и обычно задерживается на какой-нибудь мелкой детали, сопроводив ее личным комментарием, – тем самым он дает понять, что оказывает семье особое внимание. Это может быть что-то негативное – например, дядя смахивает пальцем пыль со стола – или же позитивное: дядя с умилением любуется стоящей на буфете фотографией Мао и Чжоу Эньлая[32] или шутит насчет исключительно многообещающего запаха жареной пищи, который доносится из кухни.

Благодаря своей манере служить народу, обращаясь к нему просто и ясно, раздавая при этом самые туманные обещания, дядя нажил много друзей. Однако, несмотря на объявленные директивы, ничто так и не сдвинулось с места, и, когда соседи, достаточно хорошо знающие дядю, останавливают его, чтобы осведомиться о грядущих переменах, он отвечает:

– Терпение, терпение, не беспокойтесь.

Большинство людей, задававших эти вопросы, умерли, так и не увидев никаких перемен.