Как оказывается, пьяные матросы не так уж и бесполезны. Особенно если разозлятся.
– А ты уверен, что она там? – кричит мне Дом с другого конца лодки. Руки у меня горят от долгой, яростной работы веслами, но причал уже совсем близко.
– Да! – отвечаю я.
Конечно, мне приходится положиться на чужие рассказы, но я знаю Жюльена. Я представляю ход его мыслей. И много лет наблюдал за этими его играми – как он говорит девушкам то, что они хотят слышать, очаровывает их, а потом ведет в Сады, в свое печально известное логово, где начинает к ним приставать, а на следующий же день бросает и разбалтывает в школе все личные подробности этой истории.
– Вон туда, – Селеста указывает нам на небольшой причал, которого я раньше не заметил. Он ближе и к нам, и к Садам.
И вот мы наконец пристаем к берегу. Всем троим моим спутникам не терпится навалять Жюльену – приходится их останавливать. Я рассказываю, что мне очень важно со всем разобраться самому. Они неохотно соглашаются, но вряд ли потому, что правда решили уступить. Скорее, пока работали веслами, алкоголь у них в желудках успел взболтаться, и теперь им всем хочется прилечь.
Дом кладет руку мне на плечо.
– Скорее спасай ее, – бормочет он и нетвердой походкой удаляется к носу лодки.
Если Жюльен и впрямь в Садах, я точно знаю, где его искать. Бегу сквозь ночной мрак, слабо разбавленный огоньками магазинов, огибаю кутил, которые вразнобой слоняются по улицам, и вдруг останавливаюсь, услышав стук копыт. Ладно, просто чей-то экипаж, подумаешь – сперва проносится в голове. Но звуки приближаются, а когда карета оказывается на участке, освещенном фонарями, я узнаю кучера.
– Франциск! – я со всех ног бросаюсь к экипажу. Это наша повозка!
– Месье Бельгард! Скажите на милость, что вы тут делаете в такой поздний час?
– Где он? Ты отвез их в Сады? – ору я.
– Да, господин, – устало отвечает кучер. – Месье Жюльен приказал отвезти его и мадемуазель Эви в Сады, но…
– Что «но»?
– В общем, когда мы добрались до места, я заметил, что мадемуазель Эви чем-то расстроена. Она вышла из экипажа и стала кричать на вашего брата, а потом убежала, а он бросился вдогонку.
– В какую сторону они побежали?
Франциск указывает на один из множества садовых входов, и я спешу к нему. Долго искать брата не приходится. Он сидит один на скамейке, весь мокрый, а на его светлые локоны налип склизкий мох.
– Что, явился принцессу свою спасать? – злобно шипит он и сплевывает сквозь зубы, пополнив лужицу, собравшуюся у его ног.
– Где она, Жюльен?
– Кто знает!
– Если ты ее хоть пальцем тронул, Жюльен, клянусь, я…
– Ой, да брось ты. Как только мы приехали, я попытался ее поцеловать – и тут же полетел в озеро. Вот ведь маленькая дрянь.
В другой день я, наверное, стащил бы его со скамейки и вышвырнул на улицу, но сегодня не хочется тратить время. Тем более что я понял одну вещь: такие как Жюльен и Рашель приносят боль всем вокруг, потому что пытаются заглушить свою собственную. Мне их даже жалко.
– Получается, принцессу даже спасать не надо, она и сама справилась, а? – с усмешкой говорю я. Жюльен в ответ только кривится. Оставляю его в одиночестве, грязного и мокрого – и поделом. – Доброй ночи, Жюльен.
В Садах освещения нет – только лунный свет указывает мне дорогу. Куда ни кинь взгляд, повсюду огромные кусты размером с целые экипажи и сотни тропинок, потеряться здесь – раз плюнуть, но, кажется, я знаю, где искать Эви.
Я прохожу под сенью глициний и оказываюсь у дальнего берега озера. Его воды мирно серебрятся в ночи. Мгновение – и водная гладь, хранящая отражение неба, взбаламучивается: ее покой потревожили камушки, вдруг запрыгавшие по поверхности. От них расходятся круги, и отраженье луны срывается в пляс.
А вот и нарушительница спокойствия – сидит в сверкающем платье под апельсиновым деревом. Я так и знал, что застану ее тут.
– Наскучил бал? – кричу я.
Эви кидает в воду еще один камушек, покрупнее. Он идет ко дну, подняв огромную тучу брызг.
– Что ты тут делаешь, Бо?
– Даже сам не знаю. Наверное, за апельсинами пришел, – я киваю на местечко на траве рядом с Эви. – Можно сесть?
Она пожимает плечами:
– Если хочешь.
Она гладит камни, лежащие на берегу. Смотрит то на них, то на воду, лишь бы не на меня.
Какое-то время мы молчим. Кажется, это нужно обоим. Но потом я вспоминаю совет Дома о том, что я должен показать Эви настоящего себя. А для этого есть только один способ – надо сказать правду. И я говорю:
– Знаю, тебе это не так важно, но хочу, чтобы ты услышала: мне очень жаль, что все так получилось. Жюльен был прав в одном: я действительно согласился заключить пари ради наследства и пообещал сделать из тебя Цветок Бельгард. И первое время это была моя единственная цель. Поэтому-то я и стал печатать «Бумажные сердца». И делал все остальное. Я и представить не мог, что ты изменишь всю мою жизнь, Эви, но так и вышло. С самого первого вечера в театре, когда мы пробирались под сценой, чтобы найти место получше, когда я познакомился с Домом, Башем и Селестой, больше узнал о твоем детстве, рассказал тебе о своей маме – с тех самых пор я стал острее чувствовать жизнь, я почувствовал себя собой так отчетливо, как никогда прежде. Я уже говорил, что ты научила меня верить в себя, и это не пустые слова. Если ты больше никогда не захочешь со мной разговаривать, я пойму. Но хочу, чтобы ты знала: я до последнего дня буду благодарен тебе за все это. И за тебя саму.
Эви долго молчит. Цикады поют свои песни, стайка головастиков суетится почти у самой поверхности озера. Теплый ветер лижет упавшую листву, несет ее в новый дом. Эви тихо наполняет воздухом легкие.
Потом поднимает голову и смотрит на звезды. Тяжело выдыхает.
– Я знаю, что Жюльен кое о чем умолчал, когда говорил о пари, – произносит она наконец. – А потом проболтался, и выяснилось, что у тебя отобрали бы мамин дом, проиграй ты в споре.
– Он тебе это сам сказал?
– Вроде того, – Эви натянуто смеется. – Думаю, это вышло случайно. Просто алкоголь развязал ему язык.
Киваю. За Жюльеном такое водится.
– Я не оправдываю твой поступок, – продолжает Эви, – и то, что ты сделал на меня ставку. Я этого не заслуживаю. Никто такого не заслуживает. Но теперь, пожалуй, понимаю, почему ты так долго держался за это пари. Если бы кто-нибудь захотел отнять у меня пекарню, как Жюльен у тебя – мамин дом, я бы сделала все возможное, чтобы этому помешать. – Она берет с земли камень и перебрасывает его из ладони в ладонь. – Еще я знаю, что на самом деле ты не целовал Рашель. Это она тебя поцеловала. Но это мне уже не Жюльен рассказал. Рашель поделилась с Лолой, а Лола пришла с этой новостью ко мне. Не так уж она и плоха… Впрочем, за это я не слишком переживала – все знают, какая Рашель лгунья.
Впервые за все то время, что мы сидим в Садах, она наконец на меня смотрит. Мое сердце снова пронзает боль. Невозможно поверить, что я прожил целых десять лет без нее.
– Не только лгунья, но и неудачница, – с ухмылкой напоминаю я.
– Ну, не скажи. В итоге ей ведь досталась брошь, о которой она так мечтала. А это вполне себе удача.
– Все равно она в проигрыше. Но объясни, почему ты не приняла титул? Почему решила отказаться?
– Одна очень мудрая женщина сказала, что выбор всегда за мной. Не сомневаюсь, что у каждой придворной дамы есть свои причины, чтобы жить такой жизнью, и я их не осуждаю. Но это совсем не для меня. Не нужна мне любовь всех мужчин Парижа, если дело лишь в том, что у меня на груди блестит золотая брошка.
– Неужели и герцог не нужен? – спрашиваю я. Вопрос срывается с губ, не успеваю я прикусить язык. Остается надеяться, что Эви не рассердится. Когда я увидел их сегодня вместе… для меня точно солнце померкло.
– Герцог – хороший человек. Добрый, самоотверженный, заботливый. Но выяснилось… – она снова смотрит на меня, – что мое сердце принадлежит другому.
Я прикусываю губу, стараясь скрыть ликование. Голова идет кругом.
– Я так счастлив! Правда, переживаю, что испортил твой первый бал. Ты и одной песни протанцевать целиком не успела.
– Ничего страшного, – говорит она. – Там все равно было слишком людно. Да и танцор из меня ужасный.
Я встаю, отряхиваю штаны и протягиваю ей руку.
– Давай все исправим? Танцуй – как угодно, хоть все ноги мне оттопчи.
Эви задерживает на мне взгляд. Серебристый лунный свет ласкает ее кожу. Она долго не двигается, но, когда мне уже начинает казаться, что меня отвергли, все же берет меня за руку. Я притягиваю ее к себе.
Мы соединяем ладони и сплетаем пальцы, но мне этого мало, и я прижимаю наши соединенные руки к груди. Второй рукой я скольжу сначала по ее оголенным ключицам, потом по линии талии и, наконец, кладу ладонь ей на спину. С наших губ срывается вздох. Я привлекаю Эви к себе – как можно ближе.
Мы танцуем под звездами, на которые любовались всю жизнь. Те же звезды видны и из окна пекарни, и из Версальского дворца, они помнят, как Эви гуляла среди апельсиновых деревьев с родителями в те времена, когда семье еще жилось голодно, и хранят запах моей мамы.
– И как ты так быстро сюда добрался? – спрашивает она, нарушая молчание. – Мы в экипаже целую вечность тряслись.
– Как оказалось, у меня теперь есть новые друзья с лодкой, а Сена любезно готова доставить путников куда угодно.
– Не может быть! – восклицает она. – Дом с ребятами подвезли тебя к Садам?
– Ага! – подтверждаю я и киваю на реку. – Наверное, они по-прежнему стоят у причала и веселятся на славу. Я еле отговорил их идти со мной. Каждый хотел порвать Жюльена в клочья.
– Пф-ф-ф, Жюльен, – фыркает Эви. – Избавь меня от этого имени, пожалуйста.
– Я встретил его по дороге к тебе. Весь мокрый, точно щенок. Сказал, что это ты его в озеро толкнула! Жаль, я этого не видел!
– Мне тоже, – со смехом говорит Эви. – Я его раскусила сразу же, когда заметила, что Франциск не свернул к пекарне. Сначала подумала, что просто выйду из экипажа и отправлюсь домой пешком, но потом мне слишком захотелось его проучить. Так что я сделала вид, что его затея удалась и завтра ему будет о чем посплетничать в школе. Собственно, так и есть. Хотя, пожалуй, про себя самого он рассказать не решится, – ее пухлые губы изгибаются в улыбке.
Я тоже смеюсь.
– Да уж наверняка.
– Погоди, что это на тебе надето? – спрашивает она, вскинув брови, и внимательно рассматривает мой наряд. – И что ты сделал с волосами?
– Дом и Селеста придумали мне новый образ, – говорю я.
– Хм… Наконец-то нарядили тебя, а не меня. Мне нравится.
– Отлично! – я улыбаюсь.
Спустя секунду она вздыхает.
– А что теперь будет с домом твоей мамы, раз я отказалась от титула?
– Ничего. Он так и останется моим. Выяснилось, что угрозы Жюльена – просто блеф.
– Как здорово!
Прокашливаюсь, пытаюсь подыскать слова, чтобы задать вопрос, который никак не идет у меня из головы с тех самых пор, как я узнал, что дом принадлежит мне.
– Знаешь… Лондон – весьма интересное место. Там полно высококлассных модельеров. Тех, у кого можно поучиться ремеслу.
– Серьезно?
Киваю.
– Ага. А еще там издают одну замечательную газету, в которую я попробую предложить свои статьи после выпуска. Если у меня все получится, может, как-нибудь приедешь в гости?
– Посмотрим, – отвечает она. – Может, нам пари заключить? – ее губы трогает лукавая усмешка.
Я пробегаю подушечкой большого пальца по ее скуле. Кажется, что расстояние между нами невыносимо огромное. Осторожно обхватываю ладонями ее голову и притягиваю к себе, а потом целую. Сначала нежно-нежно, но когда она тянет меня за рубашку, когда отвечает на мою ласку, то вдруг понимаю, что не желаю пить эту сладость по чуть-чуть. Наши губы приоткрываются и сливаются снова и снова, а дыхание тут же сбивается. На вкус Эви точь-в-точь как мед, сделанный из сирени и клементины. Как самый первый день лета.
Наконец мы отстраняемся друг от друга. Звездный свет освещает ее лицо. Вот она, пекарская дочка, девушка, похитившая мое сердце.
– Если еще хотя бы раз мне соврешь… – начинает она.
– Ой, за это не волнуйся. Я слишком боюсь Джозефину, – уверяю я.
Эви улыбается, а я снова льну к ней губами – нам еще столько поцелуев предстоит наверстать!