Даже представить себе не могла, что в вечер Придворного бала буду лежать лицом в подушку и ждать, когда же уже придет сон и заберет воспоминания об этом дне, о Бо Бельгарде, о его пари.
В дверь стучат. Я перекатываюсь на бок, прижавшись щекой к подушке.
– Давай потом, Виолетта, – глухо отзываюсь я, уткнувшись в одеяло.
– Эви, – произносит спокойный голос из-за двери. Это не Виолетта, а мама. – Можно войти?
Вздыхаю, отпускаю подушку, сажусь. Торопливо приглаживаю волосы и вытираю глаза.
– Конечно.
Я с порога понимаю, что мама уже обо всем знает. Она плохо умеет скрывать свои чувства – если вдруг мама решила устроить сюрприз, легко можно обо всем догадаться по ее лицу, а когда она расстроена, глаза непременно блестят, а губы поджаты, и кажется, что еще мгновение – и она горестно нахмурится.
– Здравствуй, солнышко, – говорит она, но в голосе слышится печаль.
– Ты, наверное, уже знаешь, – сразу говорю я, разбивая ледяную стену между нами. Не хочу, чтобы меня жалели, даже секундочку.
– Да, – признает мама и садится на краешек кровати, сцепив руки. Больше в комнате сесть некуда – она вся заставлена букетами от герцога.
– Кто тебе рассказал?
– Джозефина. Она заглянула к нам по дороге на бал, – отвечает она и едва заметно улыбается. – Она сегодня такая красивая.
– Она таки надела то фиолетовое платье?
Мама кивает:
– Да. И даже перчатки, которые ты ей дала.
Я шмыгаю носом.
– Не может быть!
– Может-может. Она хотела с тобой посидеть, но за ней приехала Мия, и я не посмела их задерживать – все-таки сегодня бал.
У меня щемит сердце. Как же я люблю Джо! Она готова была пожертвовать ради меня свиданием с Мией! Лучшей подруги в мире не найти.
– И правильно. Спасибо, – говорю я. – Жаль только, что я не увидела платье.
Между нами ненадолго повисает молчание, но потом мамин взгляд перескакивает на меня.
– Еще можешь увидеть.
Резко качаю головой.
– Нет, мам, не могу.
– Почему? Из-за того, что какой-то глупый мальчишка жестоко с тобой обошелся? Неужели ты позволишь Бо Бельгарду лишить тебя возможности побывать на настоящем балу?
– Да не в этом дело, – говорю я, перебрасывая волосы на плечо. – Мне там не место. Меня номинировали из-за него, вернее, из-за пари, которое он заключил, а не потому, что меня саму считают достойной. Не потому, что я – это я.
– Но ведь вовсе не Бо Бельгард поручил тебе нарядить королеву Франции? – напоминает мама. – А еще он не подкупал герцога, чтобы тот пригласил тебя на свидание. И не заставлял Джозефину приходить сегодня в пекарню и думать о том, чтобы отказаться от Придворного бала ради тебя. Нет. Все это как раз потому, что ты – это ты, Эви Клеман. Все это благодаря твоему отношению к людям, благородству, доброй душе. Твоя ценность зависит лишь от тебя одной, ее не вправе определять никто, ни один мальчишка на свете, ни даже Цветочный двор.
Я киваю. Слезы наконец прорываются наружу. Так бывает порой: когда тебе больно, любимые люди находят самые точные слова.
Мама гладит меня по волосам, вытирает мне глаза носовым платком.
– Я хочу тебе кое-что показать. Сейчас вернусь, – предупреждает она.
Пока ее нет, я собираюсь с силами, встаю с кровати и подхожу к окну. Все уличные фонари до единого ярко горят, освещая длинную процессию экипажей, которые ползут по Сент-Оноре. Несколько карет стоят у магазинчиков с распахнутыми дверцами и ждут пассажиров; должно быть, они приехали за теми, кого пригласили на бал влиятельные богачи, или за теми, кто накопил денег, чтобы нанять экипаж на вечер.
И вот мама снова заходит в комнату, скрипнув дверью. На уровне талии она держит маленькую коробку из-под обуви.
– Что это? – спрашиваю.
Мама садится на кровать и хлопает по месту рядом с собой.
– Иди сюда.
Коробка – из незнакомого магазина, такая ветхая и старая, что в ней вряд ли хранится новая обувь. В замешательстве смотрю на мамину добычу.
– Надо было раньше тебе рассказать, – говорит она, поправляя коробку. – Но я не знала как.
Под крышкой оказывается целая коллекция разных памятных мелочей. Поверх стопки бумаги и обрезков ткани лежат засохшие цветы ржавого цвета. От пергамента тянет узнаваемым запахом – именно таким парфюмом Цветочный двор сбрызгивает свои приглашения. Тянусь к коробке и достаю первый кусок пергамента. Знакомые золотые буквы, знакомый аромат, разве что с примесью затхлости.
– Это что, твое приглашение на Придворный бал? – спрашиваю я, разглядывая бумагу.
– Да.
– Ты о нем никогда не рассказывала. Я и не знала, что ты на него ходила!
– Конечно ходила! Я же не какая-нибудь неудачница!
Бросаю на маму взгляд, который ее смешит, потом бережно сдвигаю цветы в сторону и продолжаю раскопки.
Следующим мне попадается помятый кусочек бархата темно-оливкового цвета со следами золотистой нити.
– А это что?
– Это от платья, в котором я танцевала. Мне его сшила твоя grand-mère.
– Надо же! Она подготовила тебе наряд на бал! – Моя бабушка была швеей. Я не раз видела на Виолетте платья, которые она когда-то шила для меня, но я была слишком мала, чтобы научиться у нее ремеслу.
Потираю пальцами кусочек бархата.
– Наверное, этот цвет тебе очень шел, – говорю я и возвращаю лоскут в коробку. Краем глаза замечаю металлический блеск. Начинаю копаться в углу и наконец что-то нащупываю. А когда достаю, у меня перехватывает дыхание.
У меня в руках – бумажная трубочка, пережатая металлической брошью в форме розы. Я ведь уже видела такие на груди почти всех дам с чаепития. Разворачиваю пергамент и вижу список из пяти имен.
Адрианна Шабар
Ванесса Аршамбо
Анна-Мари Массон
Скарлетт Фрэйз
Матильда де Олланд
Матильда де Олланд. Моя мама.
– Так ты… – слова срываются с моих губ так быстро, что я не успеваю выстроить из них предложение. – Ты участвовала в конкурсе?
Мама кивает.
– Да.
– И боролась за титул «Цветок Бельгард»?
– Не делай вид, будто удивлена! – шутит мама.
– Почему же ты мне не рассказывала? Это… это просто потрясающе! И ты столько лет скрывала! Почему?
– Просто не хотела, чтобы кто-то из вас считал это важным, – говорит она. – Что титул – это предел мечтаний.
– Но ты ведь так обрадовалась, когда меня номинировали! Я думала, ты всегда втайне на это надеялась!
– На что? Что тебя номинируют и поставят на пьедестал и все парижские кавалеры будут пялиться на тебя и соперничать за твое сердце? – со смехом уточняет она. – Нет, вот уж о чем я никогда не мечтала. На что я правда надеюсь всю жизнь, так это что тебе выдастся шанс изменить свою судьбу, воплотить в реальность свои замыслы и таланты, как ты и хотела. И когда я узнала, что тебя выбрали, то сразу подумала: может, это и есть возможности, которых мы с отцом не смогли тебе дать.
Слезинка сбегает по моей щеке. Я успеваю ее поймать, пока она не упала маме на колени.
– Ох, мама. Вы с папой дали мне все, о чем можно мечтать.
Мама кладет свою теплую ладонь на мою.
– Я всегда желала тебе большего. Мир заслуживает узнать Эви Клеман такой, какой ее знаем мы. А ты заслуживаешь известности, заслуживаешь, чтобы твои платья носила не только королева Франции, но и все остальные!
Я улыбаюсь – впервые с тех пор, как узнала о пари.
– Спасибо, мама.
Все это время я горько ошибалась, думала, что мамой руководят другие желания и мотивы и что она только и мечтает, как бы выдать меня замуж. Мне больно осознавать свою ошибку, но это приятная боль – она открывает передо мной новые возможности. Думаю о вещах, которые нам стоило бы обсудить раньше и которые можно обговорить теперь. Наконец ясно вижу, что она всегда желала мне только лучшего.
– Расскажи, как прошел бал, – прошу я, снова взглянув на мамину брошь. – Мы, конечно, все помним, что победила Ванесса Аршамбо. – Это девичья фамилия мамы Рашель. Она только и делает, что всем напоминает об этом событии.
– Ну… – протягивает мама, перебирая складки своей юбки. – Победила, да. Вроде того.
– Это как? Я же видела мадам Ле Блан на чаепитии.
– Все верно, она получила титул в тот год. Но сначала выбрали не ее. Она, конечно, об этом не знает, но это чистая правда.
– Сперва выбрали не ее? А кого же?!
Мама выдыхает.
– Меня.
– Тебе хотели присудить титул «Цветок Бельгард»?! – вскрикиваю я и чуть не падаю с кровати.
Мама со смехом кивает.
– И опять это удивление!
– Я правда в шоке! Еще бы! Прожить семнадцать лет и вдруг узнать, что твоя родная мама чуть не стала титулованным Цветком! Как это случилось? И почему в итоге выиграла мадам Ле Блан? Рассказывай!
– Ладно, ладно, – мама расплывается в улыбке и набирает побольше воздуха. – В те времена Вивьен де Верле была просто одной из придворных, а не возглавляла их. Главной при Цветочном дворе считалась женщина по имени Анжелика Д’Оревиль.
Анжелика. Точно так же звали пожилую даму, которая поддержала меня на чаепитии. Интересно, это один человек?
– Анжелика отличалась от остальных, – продолжает мама. – Пожалуй, придворные моложе даже недолюбливали ее за… Как бы это сказать?.. Радикальность мышления. К примеру, она была единственной незамужней при Цветочном дворе.
– А я ведь даже не знала, что незамужних берут в придворные!
Мама смеется.
– Да уж, такой расклад там непопулярен. В общем, Анжелика воспользовалась титулом не для того, чтобы выскочить замуж, а чтобы начать карьеру. И сейчас у нее одна из самых крупных текстильных компаний во всей Франции.
Как жаль, что я не подошла к ней и не поговорила, не поблагодарила за поддержку…
– Анжелика всегда мне нравилась, – продолжает мама. – И кажется, это было взаимно. Недаром на Придворном балу, когда все кругом уже ждали оглашения результатов, уверенные, что победу отдадут Ванессе или Скарлетт, Анжелика отвела меня в сторонку. И сказала, что победительницей объявят меня, – хотя обычно так не делают.
– Ого! А зачем она тебе это сказала?
– Представь себе! Точно не знаю, но, думаю, хотела, чтобы я поняла, что у меня есть выбор, что я могу не принимать победу, если не хочу. Еще она сказала то же, что я тебе сегодня: что титул Цветка, разумеется, дает женщине новые возможности, но это не предел мечтаний. Заверила меня, что я смогу состояться и без бутоньерки, прицепленной на грудь завидному жениху.
– И что же было дальше? Ты отказалась от титула?
– Да.
– Почему?
– Потому что тогда уже познакомилась с твоим отцом и полюбила его. Мне не хотелось выбирать дорогу, проложенную за меня другими людьми, путь, на котором моего возлюбленного ни за что не примут, заклеймив мещанином.
– Ох, они бы и правда не допустили вашего с папой союза, – шепотом рассуждаю я. – Сватали бы тебе богатеньких кавалеров одного за другим, пока он не сбежит.
– Именно, – подтверждает мама. – Они любят превращать женщин в светских львиц под стать себе.
От этих слов меня пронзает боль. Я вспоминаю Бо, который наряжал меня и водил в шато. Косички и ленточки, которыми украсили мне голову в Садах. Должно быть, он думал, что я смогу победить, только если стану как все.
– Мне не хотелось соответствовать их ожиданиям, – продолжает мама тем временем. – Я мечтала прожить всю жизнь с твоим отцом и стать матерью. И вырастить добрых, сильных духом детей, чтобы в мире стало чуть светлее. Потом родилась ты, и оказалось, что счастье вовсе не в номинации от Цветочного двора. А в тебе. Ты сделала меня мамой. Вы с твоей сестренкой день за днем – и неважно, удачный он или нет, – исполняете мою мечту. Я достигла того, к чему так стремилась. Я воспитала прекрасных детей. И сейчас понимаю это так явственно, как еще никогда прежде.
Я заключаю ее в объятия – кажется, мы уже много лет не обнимались так долго, даже если сложить все объятия вместе. На душе теплеет. Как же здорово быть любимой теми, кого любишь сама!
Спустя время мама отстраняется и обводит меня веселым взглядом.
– Ну что, одеваться будешь или как?
– На бал? Да у меня ведь даже нет кавалера! Не могу же я пойти одна!
– Кто сказал, что не можешь? – помахивает она приглашением. – Нигде не написано, что без кавалера нельзя. О твоем появлении объявят, даже если придешь одна. Не зря же ты столько дней шила платье! Вставай! Будем собираться!
– Ну мам…
– И слушать ничего не хочу!
Я поднимаюсь следом за ней, понимая, что она права. Не стану пропускать единственный бал в жизни из-за какого-то глупого мальчишки!
Мама открывает дверь, и мы слышим тихий шепот Виолетты – все это время она подслушивала нас под дверью, а теперь тщетно пытается спрятаться.
– Эй, куда побежала? – окликает ее мама.
Виолетта робко оборачивается к нам, стоя посреди лестницы. Боится, что ее сейчас будут ругать.
Но нет – мама только заговорщически улыбается.
– Бальное платье Эви само себя не взобьет, Ви! Нам нужна твоя помощь!
Сестренка взвизгивает и со всех ног бежит к нам.
Наряд застегивают на мне, поправляют, подкалывают, а потом мама куда-то уходит, бормоча себе под нос. Виолетта же с улыбкой наблюдает, как я разглядываю себя в зеркало. Наряд у меня лоскутный – он сшит из остатков нежно-розового платья, порванного Рашель, кусочков лавандовой парчи от испорченного наряда Джозефины и мягкого бархата табачного цвета от герцогского пальто. Образ я дополнила блестящим чокером, подаренным мне Розой Бертен тогда во дворце. Даже я готова признать: получилось очень красиво. Я чувствую себя… собой.
Парикмахерши мы все неважные, но мама постаралась от души – часть волос она уложила на затылке, а спереди оставила две тонкие косички. Прическа вышла не очень модная, но мне она идет, как и платье. Торопливо хватаю со стола маску, сделанную из маминых кружев и сахарных жемчужинок из пекарни, и прошу Виолетту завязать ее – у нее получается аккуратный бантик. Мои уроки не прошли даром!
– Надеюсь, и я когда-нибудь стану тобой! – говорит сестренка. Ее глаза сияют от восторга.
– Нет, ты станешь собой, а это гораздо лучше, – говорю я, опустившись на корточки, и поправляю ее тугие кудри.
Виолетта улыбается – так широко, что становится видно все зубки, а глаза превращаются в узкие щелочки, утопая в румяных щечках.
Когда я снова встаю и ловлю свое отражение в зеркале, в уме вспыхивает мысль, которую оказывается не так-то просто прогнать. Жаль, что рядом нет Бо. И в то же время я злюсь на себя за то, что мне его так не хватает. Не того Бо, каким он в итоге оказался, а того, каким я его себе представляла. А если этого хорошего Бо не существует, получается, его образ – просто соломенное пугало, доверху набитое моими фантазиями о любви и о качествах, которыми должен обладать человек, чтобы мне понравиться. И как я могла так ошибиться?
Впрочем, как бы ни глупа эта мысль, как бы я сама от нее ни открещивалась, мне хочется, чтобы он пришел. Чтобы он стал лучше – если не для меня, то для себя самого.
Дверь снова открывается.
– И последний штрих! – говорит мама и, присев рядом со мной на колени, пришивает к подолу платья последний лоскуток – бархатный, темно-оливкового цвета. Из этого самого бархата бабушка когда-то сшила ей самой платье на Придворный бал. Закончив работу, она расправляет юбки. – Ну все, теперь идеально!
В дверь стучат, а потом папа зычно спрашивает:
– Вы там все одеты?
– Да, заходи, дорогой! – зовет мама.
– О, ты готова, отлично! – говорит он мне с явным облегчением.
– «Отлично»? – недоуменно переспрашиваю я. – А почему?
Отцовские губы трогает улыбка.
– Там внизу тебя кое-кто ждет.
– Джозефина вернулась? – спрашиваю я. – Скажи, чтобы не теряла времени и бежала на бал!
– Нет, не угадала. Иди вниз и сама посмотри, – велит отец.
Подбегаю к окну и вижу неподалеку от пекарни экипаж – единственный, что остался на нашей улице. Это что, герцог? Не может быть. Тогда бы тут все оцепила охрана. А если не герцог… нет. Бо не осмелится сюда сунуться после того, что он натворил.
Я направляюсь к двери, мысленно подбирая слова, составляя идеальную комбинацию слогов, чтобы дать ему понять все, что я о нем думаю, но тут мама останавливает меня прикосновением к плечу.
– Эви…
– Да, мама?
– Я вот что хочу сказать… – робко начинает она. – Если… если победу отдадут тебе, если сегодня прозвучит твое имя, не забудь о том, что у тебя есть выбор. И решающее слово за тобой.
– Знаю, мама, – отвечаю я и целую ее в щеку. – Спасибо тебе.
Я прекрасно понимаю, что меня не выберут, но слышать ее слова очень приятно. Каждая девушка должна помнить, что никто не вправе решать за нее.
Приподнимаю подол платья и спешу вниз по лестнице. По затылку растекается жар. Я готовлюсь сказать Бо Бельгарду, что не пойду с ним на бал, даже если все остальные кавалеры на земле вымрут. Но у последней ступеньки я вдруг понимаю, что говорить этого не придется. Потому что меня поджидает вовсе не Бо.
А Жюльен.