Жюльен дома. Его ботинки валяются у входной двери. Я останавливаюсь у порога, медленно выдыхаю и морально готовлюсь к тому, что ждет меня внутри. Наверняка он уже успел обо всем рассказать Изабель. И та теперь планирует мой отъезд из Парижа.
К моему огромному удивлению, по ту сторону двери не горит ни единой лампы и даже свечки. В доме царят тишина и мрак. Мия и остальные давно спят. Выходит, сегодня мне снова удалось избежать встречи с Жюльеном.
Я поднимаюсь по лестнице, расстегивая на ходу рубашку. Завтра в школе Жюльен будет долго разглагольствовать. Наверняка станет настраивать всех против меня. Может, потребует реванша. Как будто это самое главное. Впрочем, не знаю. Матери он ничего не сказал. Это очевидно: иначе у двери уже стояли бы чемоданы с моими вещами. Но почему? Он же сразу к ней бежит!
Но стоит мне открыть дверь к себе в спальню, становится ясно: Жюльен не будет ждать завтрашнего дня. Он стоит у окна и встречает меня хмурым, убийственным взглядом.
– Могу чем-то помочь? – с подчеркнутой беззаботностью спрашиваю я.
Жюльен начинает расхаживать взад-вперед у моей кровати, задумчиво потирая подбородок.
– Да, думаю, можешь.
– Что тебе нужно, Жюльен?
– Хочу задать тебе один вопрос, братик, – начинает он, не сбавляя шага. Я молча наблюдаю за ним, готовый к внезапному нападению. – Ты же слышал, что у нас в школе появилась новая газета? Вот так, ни с того ни с сего?
Мое сердце начинает стучать быстрее. Стоп. Откуда ему знать, что это я? Пожимаю плечами, сохраняя невозмутимый вид.
– Ну да. И что?
– И вот что любопытно: автор столько всего знает о нашем круге! О Рашель, обо мне, о близняшках. А вот о других учениках почти не упоминает.
– Не задумывался об этом. Прошу меня извинить. Я хочу спать, – говорю я и направляюсь к кровати.
Жюльен поднимает палец, точно хочет меня остановить.
– Ты, может, и не задумывался, а я – да. И пришел к выводу, что есть один человек, который постоянно мелькает на страницах «Бумажных сердец», но в наш круг не входит. – Братец поворачивается ко мне. – Это Эви Клеман!
– И что же?
– А дальше я рассудил, что автор наверняка близок и к нам, и к Эви Клеман, – продолжает Жюльен как ни в чем не бывало. – Он всегда упоминает ее только в положительном ключе, постоянно пытается приукрасить ее образ. Смахнуть муку́, если угодно. И это не давало мне покоя.
Я впиваюсь в него взглядом. Он знает. Раньше, наверное, лишь подозревал, а теперь понял точно. Я вижу по его глазам. Но я решаю держаться до последнего.
– К чему ты клонишь, Жюльен?
– Я все гадал, в чем же тут дело… – продолжает он, потом наклоняется и поднимает что-то, – пока не нашел вот это. – Он бросает на кровать мой маленький печатный станок, точнее, его жалкие фрагменты. У меня внутри все сжимается. – Там даже еще оставалась выкладка прошлого номера. Есть над чем поразмыслить, а?
Сжимаю кулаки так крепко, что костяшки пальцев белеют. Станок изуродован до неузнаваемости, он превратился в груду помятого железа и ленточек.
– Извини, что он в таком состоянии, – с ухмылкой говорит Жюльен. – Я об него случайно споткнулся.
– Споткнулся?! – взрываюсь я. – Ага, просто вот так шел себе с молотком в руке и споткнулся о вещь, которая лежала у меня в шкафу, а потом случайно ее сломал!
Губы Жюльена снова трогает зловещая усмешка.
– Ну что тут скажешь, Бо? Всякое в жизни бывает!
– Зачем ты так? Это все из-за Рашель, да? Спустя столько лет все никак не смиришься с тем, что она выбрала меня, а не тебя? Или злишься, что по-прежнему ей безразличен? Я угадал? Она же приходила к нам сегодня, и вовсе не для того, чтобы увидеть тебя. И поцеловала тоже не тебя!
И сам понимаю, что наговорил лишнего, но мне плевать. Не могу отвести глаз от печатного станка, вернее, от его руин, и хочется только одного – как можно больнее ранить Жюльена словами.
– Закрой рот. И не смей говорить о Рашель, – рявкает Жюльен.
– Знаешь, я, кажется, понял: тебе невыносимо смотреть, как я забираю то, о чем ты мечтаешь.
Я всегда так думал, но впервые осмелился заговорить об этом. Быть вторым сыном, тем более от любовницы, не так-то легко. Вечно кажется, что ты словно книга, которая упала за полку и лежит теперь, собирая пыль. Никто про нее лишний раз и не вспомнит. Жюльен же привык жить с определенными запросами и представлениями о собственных правах. Думаю, он считает, что вправе претендовать на Рашель – ведь она самая красивая, богатая и популярная девчонка во всей школе – и уж точно достоин большего в сравнении со мной.
– Думаешь, мне есть дело до твоей интрижки с Рашель? – продолжает он, приближаясь ко мне. Не двигаюсь с места. – Тебе самому она зачем? Подумаешь, переспал с главной красавицей школы. Она тебя бросила, и ты остался ни с чем. Ни девушки, ни наследства, если, конечно, не считать таковым твой несчастный лондонский домик. А скоро, когда я расскажу обо всем отцу, ты и перспектив в карьере лишишься.
– Пошел вон, Жюльен.
– Смотрите, кто-то рассердился! Это потому, что я сказал, что у тебя нет девушки? Да брось, Бо! Несчастная дочурка пекаря не считается, правда же?
– Даже не знаю, Жюльен, – говорю я, сокращая расстояние между нами. – Ты про ту «несчастную дочурку пекаря», которая была на недавнем королевском балу и понравилась герцогу? Я правильно понял?
– Ха! – Жюльен запрокидывает голову и громко смеется, схватившись за живот. – Обхохотаться можно! Это Эви Клеман понравилась герцогу? Ну ты и выдумщик, – с усмешкой говорит он, поджимает губы и поворачивается к выходу. – Спокойной ночи, Бо.
– Теперь ты счастлив, Жюльен? – спрашиваю я, обернувшись на брата. Тот уже стоит у самой двери.
– Нет, братец. Пока что нет, – отвечает он. – Время еще не пришло. Но все впереди.
Когда дверь за ним закрывается, я вдруг понимаю, что презираю вовсе не Жюльена. А самого себя. Жюльен прав. У меня нет наследства. Скоро не будет и работы. И девушки тоже нет. Эви не моя. И никогда не была моей.
Она заслуживает парня получше – гораздо лучше. Заслуживает стать женой герцога, путешествовать с ним по всему миру, прославиться своими нарядами и добрым, большим сердцем – пожалуй, даже чересчур большим для этого города.
Она – целая Вселенная, а я просто дурак, который сделал на нее ставку.