БО

– Достаем деньги! – требую я со смехом.

– У нас неравные условия! – возмущается Дре, но все же лезет в карман штанов за суммой, которую мне должен. Да что там, они все должны.

– Вот-вот! – поддакивает Жюльен. – Мы, между прочим, не росли в Лондоне и не обучались крикету с детства!

– Значит, пришло время, иначе продолжишь проигрывать, – парирую я, пряча деньги, которые мне протягивают с такой неохотой.

Мы спускаемся к подножию холма. По пути Жюльен вдруг останавливается и подносит ладонь ко лбу, прикрывая глаза от яркого солнца.

– Глядите-ка, кажется, твоя спутница принарядилась.

Я щурюсь и всматриваюсь вперед. Эви сидит на лужайке рядом с другими девчонками. Они заплели ей волосы и подвязали юбку – так, как носят сами. Наверное, ее это очень раздражает. А мне вот нравится. Потому что она смеется и щеки у нее разрумянились от солнца. Как же здорово, что она согласилась прийти сюда со мной.

– Знаешь, Бо, а она ничего, – подмечает Жюльен. – Если не поведешь ее на бал, я сам позову.

Крепче сжимаю крикетную биту. Не знаю, почему меня так задели эти слова, – захотелось тут же броситься на брата с кулаками и спустить его с холма. Но я сдерживаюсь. Жюльену лучше не показывать свои слабые места.

– Не торопи события, – говорю я. – Я сам ее приглашу. Когда придет время.

– Неужели ты все еще думаешь, что она может стать Цветком Бельгард? – спрашивает Жюльен.

Он действительно испугался. Теперь, увидев Эви воочию и в новом свете, он понимает, что у нее и правда есть все шансы на титул. Как же приятно видеть его страх.

– А тебе какая разница?

– Мне? – Жюльен фыркает, но старается скрыть истинные чувства. – Совершенно никакой. Это же ты просто из кожи вон лезешь. Зачем было ее сюда приводить, если не делаешь на нее ставку?

Смотрю на него и молчу. Ровно потому я ее и привел, что ставка сделана.

Жюльена разбирает хохот – он даже за живот хватается.

– О нет, братишка! Неужели ты и правда думаешь, что у нее есть шансы, а?

Меня всякий раз передергивает, когда он зовет меня братом. В его отношении ко мне нет и не было ничего братского и семейного, как, например, дома у Эви. Да и равными мы с ним никогда не были.

– Если бы я заключил пари, как вы оба, я бы пытался до последнего, – подает голос Дре.

Жюльен поджимает губы.

– Бо уже проиграл. Мы же знаем: Цветком станет Рашель. Можно уже прощаться с наследством.

– Ну не знаю, – продолжает Дре. – Вот смотрю на барона и думаю: а не снизит ли он ее шансы?

– Парень с титулом – и понизит шансы? – с издевкой переспрашивает Жюльен. – Ерунда.

Дре качает головой.

– Даже не знаю. Если Рашель уже обещала выйти за барона, Цветочный двор вполне может выбрать другую кандидатку. Толпе ведь нравится следить, кому в этот раз достанется бутоньерка.

– Да ничего она не обещала, – отмахивается от его речей Жюльен. – Ты видел, как они гуляли у озера? Она ведь явно его стыдится!

– А вот в «Бумажных сердцах» другое пишут, – подмечает Дре.

– «Бумажные сердца»… – Жюльен закатывает глаза, подбрасывает мячик в воздух и ловит его резким движением, полным злости. – Такую лживую газетенку еще поискать. – Он поворачивается и обводит меня взглядом. – Как по мне, автор – отчаявшийся неудачник, вот что я скажу.

Неужели он знает, что у меня в шкафу спрятан печатный станок? Откуда? Я выдерживаю его взгляд.

Наконец Жюльен расслабляет плечи и хлопает меня по спине.

– Ладно, братик, главное, чтобы тебе от нашего пари была хоть какая-то польза. Ты ведь с ней спишь, признайся?

Отталкиваю его руку.

– Все совсем не так. У нас пари. И только.

Жюльен фыркает:

– Какая жалость.

Кроме нас, под ароматной сенью глицинии сейчас никто больше не гуляет. Как приятно, когда Жюльен не гудит над ухом!

– Спасибо, что согласилась со мной пройтись, – говорю я Эви.

– Это был мой единственный шанс сбежать от девчонок, – напоминает она.

– Неужели они такие злодейки?

– Нет, среди них есть и вполне милые, – отвечает Эви, задумчиво теребя одну из ленточек, упавших ей на грудь. – Просто рядом с ними я чувствую себя не в своей тарелке.

– Кстати, ты восхитительно выглядишь.

Она бросает на меня пламенный взгляд – будто считает, что я шучу.

– Что? – вскидываю руки. – Я и правда так думаю!

– Это потому, что теперь я на них похожа?

– Нет, конечно! Дело вообще не в косах и ленточках и не в том, как тебя нарядили! Просто приятно было смотреть, как ты смеешься и нежишься на солнышке. Вот и все.

– Мне даже понравилось, когда вокруг меня суетились и наряжали, – признается она и расплывается в улыбке. – К тому же они так бурно обсуждали, что со мной делать, что мне можно было молчать!

Качаю головой и смеюсь.

Эви поднимает руку, ловит одну из нижних веточек глицинии, подносит к лицу, жадно вдыхает сладкий аромат.

– А ты знаешь, что у королевы есть свой загородный домик? – спрашивает она, когда мы продолжаем путь.

Качаю головой.

– Кажется, впервые об этом слышу.

– Точнее, у нее есть целая деревушка, куда можно уехать вместе с друзьями, если хочется отдохнуть. Ее построили в прошлом году, а потом она приказала засадить все глициниями. Они там повсюду: обвивают окна, тянутся по стенам. Наверное, сейчас там очень красиво, как раз все цветет…

Мне вспомнилась тетрадь, найденная в шкафу, мои заметки о платье Эви…

– Ты любишь цветы, да?

Она пожимает плечами.

– Наверное, как и большинство людей. Разве можно их не любить?

– Да, не поспоришь.

– Моя мама обожает глицинии. Если отец идет по улице и видит их, обязательно остановится и срежет несколько веточек. Он даже как-то пытался засадить этими цветами фасад нашей пекарни, но не получилось – в итоге у нас остались одни только бурые жухлые лозы.

Сглатываю, вспоминая события того дня, когда и я решил собрать ей букетик. Прячу это жуткое воспоминание подальше в надежде, что Эви сейчас раздумывает о другом.

– Так значит, ты раньше тоже любила сюда приходить? – спрашиваю.

– Да.

– А я-то думал, ты Сады терпеть не можешь.

– Ну теперь-то да, ведь вы с дружками тут все захватили. Но когда-то мы с родителями часто здесь гуляли. Виолетты тогда еще не было. Мы подолгу сидели под апельсиновыми деревьями – теми, что растут у дальнего берега озера. Объедались апельсинами до боли в животе. До сих пор не могу смотреть на них без содрогания.

Мне вспомнилось, что рядом с домом моей мамы было клубничное поле, принадлежавшее кому-то из ее друзей. Летом маме давали там работу, и мы днями напролет собирали свежую клубнику, не забывая забросить горсть ягод и себе в рот. Мама часто говорила, что работа эта не из легких, но ей нравится, потому что можно провести со мной целый день. Я бросаю взгляд на Эви и думаю, что бы о ней подумала мама. Наверное, Эви ей бы понравилась.

– Твои родители – хорошие люди, – говорю я. – Мне так показалось.

– Да, они замечательные. Мне с ними очень повезло.

– А им – с тобой. Ты ведь все время им помогаешь – то в пекарне, то с Виолеттой.

Эви пожимает плечами:

– Делаю что могу. А как иначе? Они никогда ничего для меня не жалеют.

– А что с пекарней? Мечтаешь, наверное, однажды стать ее хозяйкой?

– Вот уж нет, – резко возражает Эви.

– А чем тогда хочешь заниматься?

Она продолжает идти вперед, опустив взгляд на траву.

– Я не знаю.

– Не знаешь, что тебе нравится делать?

– Да нет, просто… глупо это все. Мне все равно не уйти из пекарни, я ни за что не уйду. Не брошу родителей. И не переложу весь этот груз на Виолетту, это точно.

– И все же. Какая она, твоя мечта? Уверен, в ней нет ничего глупого! Как и в тебе самой.

– Говорю же, глупости, – упрямо повторяет Эви. – Даже думать нечего. Все равно ничего не получится.

– Кому открывать заветные мечты и надежды, если не парню, которого ты терпеть не можешь, да еще в месте, где вас никто не услышит!

Эви прижимает ладонь к виску и качает головой.

– Нет, ерунда, честное слово.

– Неправда, – твердо чеканю я и сбавляю шаг, чтобы подольше побыть с ней, полюбоваться тем, как она размышляет о своих мечтах. – Ты хочешь шить, да? Знаю, что у тебя это прекрасно получается.

– Откуда?

– Ты ведь сшила платье, в котором ходила в театр. И наряд Джозефины тоже. Ну и Мия мне кое-что рассказала.

– Ну да, – признается она. – Окажись мы в мире, где мне не надо было бы переживать о пекарне, я бы стала создавать одежду.

Я кусаю щеку, чтобы не улыбнуться. Она открылась мне! Такое чувство, будто я сорвал огромный куш!

– Хочешь шить платья для королевы? Мантию для короля? Что-нибудь такое?

– Кто бы ни носил мои наряды, – говорит она, – было бы чудесно. Мне всегда казалось, что здорово создавать одежду для таких, как я сама. Как Джо. Как Виолетта.

– Это каких? – спрашиваю я.

– Ты не поймешь, – окинув меня взглядом, отвечает Эви.

– Ну-ка, рискнем.

– Ладно. Я так скажу: каждый день ходить в школу, где о твоем положении судят по ткани, из которой пошита твоя одежда, и по современности фасона платья, – унизительно. В какой-то момент даже перестаешь чувствовать себя человеком. Я уже привыкла, но, когда была младше, мне постоянно хотелось сбежать. Исчезнуть. Шить я начала, когда родилась Виолетта. У мадам Ландри, которая работает в соседнем магазинчике, был старинный швейный набор. Руки ее уже не слушались, поэтому она подарила его мне. Каждый день после уроков я заходила к ней и училась азам швейного мастерства. И сейчас сама шью почти всю одежду для Виолетты. Мне очень не хочется, чтобы однажды она почувствовала то же, что и я в детстве. Так что будь у меня такая возможность, я бы придумывала наряды для таких, как я. Чтобы никто не был невидимкой.

Я молча наблюдаю за ней. В глазах Эви – тот же блеск, что и в ту ночь, когда мы сбежали из театра и сидели у Сены. Кажется, что ее повседневная вуаль, сотканная из упрямства и невозмутимости, наконец приподнялась и теперь я вижу ее истинное лицо.

– Ничего глупого и невыполнимого в этом нет, – наконец говорю я.

– Ладно, это ведь просто мечта, – напоминает Эви.

– Она может воплотиться, если ты сама этого захочешь! – уверяю я. – Эви, ты вовсе не обязана всю жизнь посвятить работе в пекарне.

– Легко тебе говорить. Уверена, тебе нашли хорошенькую должность. И еще тебя ждет наследство. У меня же ничего нет. Только родители, Виолетта и пекарня. И все.

Она ничего не знает о моем наследстве – которого, по сути, и нет, иначе мы бы с ней вообще не разговаривали, – и все же она права. И почему она всегда права? Мне повезло, что отец хочет, чтобы я работал под его началом. Это стабильная должность, и она, наверное, будет приносить за день больше, чем зарабатывает семья Эви за несколько недель. Но если я заберу наследство Жюльена, то, возможно, сумею им помочь. Может, у меня получится исполнить мечту Эви? И тогда я перестану переживать за то, что много лет назад она стала предметом нашего пари.

Когда мы наконец возвращаемся на лужайку, остальные уже собирают вещи.

– А мы думали, куда это вы пропали! – восклицает Лола.

– Дайте угадаю, – вмешивается Жюльен. – Эви, он водил тебя под глицинии?

Эви косится на меня – это что, какая-то шутка, которой я не знаю? Но на деле все проще: Жюльену не хватает мозгов.

– Да, Жюльен, – отвечаю я, – мы действительно немного погуляли под глициниями.

– Он опять провернул этот свой фокус, да? – не унимается Жюльен.

– Какой фокус? – спрашивает Эви.

Делаю шаг вперед.

– Жюльен, прекращай.

Но куда там.

– Бо любит гулять там с девочками и обсуждать что-нибудь глубокое, философское и сентиментальное. А когда спутница теряет бдительность, он берет и целует ее. Так он в свое время очаровал Рашель.

– Жюльен, остановись уже, – говорю я. – С Рашель все было по-другому. Философские разговоры? С ней? Вот мы тебя и подловили на вранье.

– Нет, – подает голос Эви. Не знаю, какую остроту собирался пустить в ход Жюльен, но она ему помешала. – Если тебе так любопытно, он не пытался меня поцеловать.

Она бросает на меня взгляд, вот только он совсем нечитаемый. О чем она думает? Хотела ли поцелуя?

– Ладно, ладно, – вмешивается Дре, прерывая напряженное молчание. – Заканчиваем разговоры. Вы придете сегодня в шато на вечеринку?

– Там будет вечеринка? – переспрашиваю я.

– О, еще какая, – заверяет Дре. – Мы, конечно, поздно о ней сказали, но все обещали прийти.

Я смотрю на Эви.

– Хочешь пойти?

– В шато? – девушка поднимает брови. – О нет.

– Почему? – удивляется Жюльен. – Ты там разве бывала?

– Нет, но… у меня много дел в пекарне.

– Ты многое теряешь, – шутит Дре.

После разговора все расходятся кто куда. Многие разбредаются к своим экипажам. Мы с Эви идем к моему.

– Ты и правда не сможешь сегодня пойти в шато? – спрашиваю я, когда Франциск открывает перед нами дверцы. – Или просто не хочешь?

– Не могу, – повторяет она. Может, и лжет, но пусть. – К Виолетте сегодня должны прийти подружки, после них придется убираться. Да и завтра рано вставать. Мне нужно будет на рынок – закупить продукты на неделю.

– Хм… – задумчиво протягиваю я. – А если бы не эти дела, ты бы пошла, да?

– Ну конечно, Бо, – саркастично подтверждает она. – Если бы все можно было устроить по волшебству – позвать фей и попросить их подмести полы и притащить с рынка ведра муки и сахара, – то я обязательно побежала бы с вами в шато веселиться.

Я многого в этой жизни не понимаю – например, не умею определять, хочет ли девушка, чтобы я поцеловал ее под ветвями глицинии или нет, – но одно я знаю наверняка: деньги – это залог волшебства.