Это было вполне предсказуемо, но все же я в шоке.

Дафна не получила брошку.

«Мне очень жаль, Дафна, но пора попрощаться и покинуть Волчий особняк». В кои-то веки похоронный тон Гордо кажется совершенно уместным, ведь за последнюю неделю Дафна стала одной из нас. Мы потрясенно смотрим друг на друга; я выхожу вперед и обнимаю ее впервые со дня нашего знакомства. Ее длинные изящные руки обвивают меня, и она крепко ко мне прижимается.

– Все будет хорошо, – шепчу я, а Каз подходит и обнимает нас обеих.

– Ох, Даф, я буду так по тебе скучать! – говорит она.

Подходят Бекка и Стиви, похлопывают Дафну по спине, и, кажется, проходит целая вечность, прежде чем мы слышим команду «снято». Даже тогда Дафна не разжимает объятий.

– Пойдем в дом? – говорю я.

Она кивает, и я тихонько отстраняюсь.

– Дафна, можно тебя на минуточку?

Подходит Дэниел; все удивленно смотрят на него, но особенно ошеломлена Дафна. Гарри отчаянно машет Тиму; тот быстро переводит камеру и включает запись. Загорается вездесущая красная лампочка, которая сейчас кажется особенно назойливой.

– Зачем? – произносит Дафна, и тон ее резок, несмотря на слезы. – Что ты можешь мне сказать?

«Какая крутая будет сцена», – думаю я и ненавижу себя за это.

Дэниел смотрит на нас, затем на Гарри; тот одобрительно кивает. Дэниел явно сожалеет о таком повороте, хотя сам все затеял, но что-то мелькает в его глазах, и когда он смотрит на Дафну, его взгляд заметно смягчается.

– Я хочу извиниться, – выпаливает он.

Мы с волчицами переглядываемся и отходим в сторону, давая им возможность поговорить наедине. Тим делает прямо противоположное: приближает камеру. Дэниел и Дафна так к этому привыкли, что даже не замечают.

Дэниел протягивает руку, хлопает Дафну по плечу и говорит тихо, а она смотрит на песок под ногами и молчит. Затем Дэниел опускает голову, пытаясь встретиться с ней взглядом, и она наконец смотрит на него. Не представляю, как это для нее унизительно, пусть даже она к нему охладела. Но если он извинился за свое ужасное поведение на мосту, это сделает их расставание еще более болезненным. Он человек, он совершил ошибку и достоин прощения, но он не вручил ей брошку, этого не изменишь.

Дафна кивает один раз, видимо, принимая его извинения, но когда он тянется, чтобы снова похлопать ее по плечу, решает, что с нее хватит. Она поворачивается и идет к особняку. Каз нагоняет ее и обнимает за плечи. Дафна не сопротивляется – это много говорит о том, как крепко мы подружились.

Мы со Стиви прощаемся с Дэниелом и машем, притворяясь, что нам не плевать на него, а Бекка остается. Она была добра к Дафне, но наверняка рада, что нас стало меньше, а она еще здесь.

Мне надо как можно скорее с ней поговорить, и поговорить начистоту. То есть не совсем начистоту: я, конечно, не могу признаться, что Анастасия – это я и никому из нас на самом деле не нужен Дэниел, вообще ни капельки, а она может забирать его хоть сейчас. Но я хочу понять, как у нее дела. В последнее время мы почти не говорили по душам, хотя по-прежнему живем в одной комнате. Я снова задаюсь вопросом, думает ли она о переезде в отдельную комнату: такая возможность была у нее уже давно, странно, если она сделает это сейчас. Если долго не решаться, потом можно и обидеть другого человека; это все равно что опоздать с извинениями.

Мы со Стиви проходим мимо Джека, и тот приветливо нам улыбается. Он наблюдал за съемками с лужайки.

– Доброй ночи, Стиви, доброй ночи, Эбби, – говорит он. Я натянуто улыбаюсь. Я все еще не простила ему его дурацкое поведение, но он отвечает мне улыбкой. Не заметил, что ли, что я улыбалась натянуто?

Через пару секунд Стиви толкает меня в бок.

– А он красавчик, скажи?

– Что?

– Джек. Только не говори, что не заметила. Хотя мне больше нравится Гарри. Может, ну с ним с Дэниелом и переключимся на братьев Фриман?

Я хохочу, притворяясь, что это самое смешное, что я слышала в жизни, что мне никогда не пришло бы в голову замутить с одним из братьев и я даже не целовалась с одним из них и не воображала долгие жаркие ночи горячих занятий любовью с Джеком.

– Ха-ха-ха-ха, – ненатурально хохочу я.

Я перестаю смеяться, как только мы переступаем порог и заходим в гостиную. Дафна рыдает, сидя на диване и закрыв лицо руками, а Каз гладит ее по спине и говорит «ну тихо, тихо», а сама бросает на меня умоляющий взгляд.

– Дафна! – Я подбегаю к ней, а Стиви следует за мной по пятам.

Каз вскакивает и бежит на кухню.

– Налью нам выпить, – говорит она. Раз даже невозмутимую Каз смутила эта ситуация, все хуже, чем я предполагала.

Сажусь на место Каз, а Стиви достает из ящика стола коробку салфеток и усаживается с другой стороны.

– Дафна, что с тобой? Расстроилась, потому что Дэниел тебя не выбрал? – Она опускает ладони, берет у Стиви несколько чистых салфеток, вытирает нос и еще несколько раз всхлипывает. – Если не Дэниел, то что? – недоумеваю я. – Будешь скучать по особняку, ведь ты прожила тут так долго? Или по Сиднею? – Ее глаза снова наполняются слезами, она качает головой и смотрит в одну точку перед собой. – Или дело в нас? Ты будешь скучать по нам? – Это всего лишь догадка, но я не могу придумать больше ни одной причины для такого расстройства. Может, она привязалась к нам сильнее, чем мне казалось?

Но она недоуменно смотрит на меня и начинает смеяться, тем самым отвечая на мой вопрос; впрочем, сразу после этого снова начинает плакать. Я смотрю на Стиви; даже та в полной растерянности.

– Прости, Дафна, но у меня кончились гипотезы. Придется нам все рассказать, – говорю я.

Каз возвращается с подносом, на котором стоит бутылка шампанского и четыре бокала.

– Шампанское, серьезно? – спрашиваю я.

– Нет неподходящего повода для шампанского; предлагаю отпраздновать спасение Дафны от конченого осла Дэниела!

На миг повисает напряженная тишина – я в шоке, Стиви, кажется, тоже. Но Дафна начинает смеяться, и мы вздыхаем с облегчением.

– От конченого осла Дэниела, – повторяет она сквозь смех и продолжает хохотать. Впервые вижу ее без маски аристократического воспитания и сдержанности; мы втроем встревоженно переглядываемся.

– Ох, – отдувается Дафна и постепенно замолкает. Глубоко вздохнув, она берет у Стиви салфетки и аккуратно промокает слезы. Наконец встряхивает коротко подстриженной головкой, шмыгает носом и расправляет плечи. – Ох, девочки, простите. Разнервничалась. – И я снова вижу прежнюю Дафну.

– Разнервничалась? – говорит Каз. – Ты уж прости, дорогая, но это был полноценный срыв! – Каз срывает с бутылки фольгу и развинчивает металлическую проволоку. – А что с тобой на самом деле творится? Нет, погоди. – Она докручивает проволоку и вытаскивает пробку с тихим звуком «пх-х-х». Ловко разливает шампанское по четырем бокалам и раздает их нам, в первую очередь Дафне. Когда у каждой в руке оказывается по бокалу, Каз поднимает свой.

– За нашу подругу Даф. Нам было нелегко пробиться сквозь твою броню, но ты классная!

– За Дафну, – произносим мы со Стиви хором.

Дафна моргает, наверно, удивленная нашими добрыми словами, глотает шампанского, и мы все следуем ее примеру.

– Окей, формальности позади, теперь выкладывай, – говорит Каз и садится напротив, закинув ноги на кофейный столик. Мне не удалось заставить Дафну нам открыться, но, может, у Каз получится, хотя подход у нее самый что ни на есть прямой.

Дафна смотрит на всех нас по очереди, видимо, решая, можно ли нам довериться. Я ее не виню, особенно учитывая, что мы лишь недавно подружились и она по-прежнему… ну… Дафна есть Дафна. Она вздыхает, держа бокал изящными пальцами; ее плечи немного расслабляются.

– Мы разорены. У нас нет ни шиллинга, – сообщает она, и ее взгляд грозит пробуравить дырку в пушистом серо-белом ковре.

– Кто это «мы», детка? – спрашивает Каз.

– Моя семья, Пемберли, – тихо отвечает Дафна.

– А что значит «разорены»? Насколько разорены? – допытывается Каз.

Тут вмешивается Стиви, единственная, кто профессионально подкован вести такие разговоры.

– Дафна, если не хочешь, можешь не рассказывать. Но если нужно поговорить, мы рядом и не станем тебя осуждать. – Она многозначительно смотрит на нас с Каз, и мы согласно мычим.

– Никто тебя не осуждает, Дафна, – говорю я.

– Какое осуждение, ты что, – подтверждает Каз.

Дафна поднимает голову, смотрит на нас и начинает рассказывать.

– Моя семья попала в огромные долги из-за поместья. В основном из-за того, что много уходит на содержание: самого дома, территории, штата прислуги. На все это тратится несколько десятков тысяч фунтов в месяц. Вы даже не представляете, сколько нужно денег для поддержания аристократического лоска, а отец с братом ничего не делали, только разорили нас, закладывая и перезакладывая поместье в течение многих лет. Такой позор, – она явно очень сердита. – Но меня это не должно касаться, понимаете? Я просто дочь, самый младший ребенок, разве я, закончившая гуманитарный колледж, могу разбираться в финансах? Вот только я отлично в них разбираюсь! Что бы они ни думали, я умна. И устала оттого, что мне ничего не рассказывают, хотя очевидно, что ситуация уже отчаянная. В общем, я тайком пошла к семейному бухгалтеру и обнаружила, что не зря волновалась. Мало того, что от векового фамильного состояния ничего не осталось, дом заложен и день ото дня перспективы ухудшаются.

Дафна никогда так много о себе не рассказывала, и чтобы это переварить, нужно время. Я знаю, что многие старые поместья в Великобритании требуют огромных расходов на содержание: как еще продюсеры «Одинокого волка» находят такие впечатляющие места для съемок по столь разумной цене?

– Значит, ты поэтому взялась участвовать в шоу? Поэтому приехала? – спрашиваю я.

– Отчасти да. Есть призовые деньги, пятьдесят тысяч фунтов, хотя этого хватит, чтобы выплатить лишь малую часть долга. Но я решила, что для меня это может стать планом побега, что я отхвачу себе мужа, – горько усмехается она. – Поскольку Колин, мой брат, и отец, кажется, поставили себе цель лишиться нашего единственного дома – а другого у меня нет, – а я сертифицированная бездельница без каких-либо полезных навыков и перспектив, как любит повторять Колин…

– Тебя послушать, так твой братец редкостная ослина, – говорит Каз, вероятно, из лучших побуждений.

– Ха! – безрадостно смеется Дафна. – Так и есть, но он отчасти прав. С самого детства меня учили вести себя «как леди» – я и есть леди, между прочим, хотя этот титул ничего не стоит, разумеется. Но мне вдалбливали, что я буду общаться в определенных кругах и вести образ жизни, к которому привыкла и заслуживаю, а потом выйду замуж за аристократа и однажды стану управлять собственным поместьем, став хозяйкой особняка.

– Ты сейчас как будто «Аббатство Даунтон» пересказала, – говорит Каз. – Может, звать тебя леди Мэри? – Она смеется над собственной шуткой.

– Ну, раз ты вспомнила «Даунтон», я скорее Эдит, сестра, от которой никто ничего не ждет.

– Кроме удачного замужества, – добавляет Стиви.

– Именно. Я должна была найти удачную партию и не путаться под ногами у отца и Колина. Но понимаете, в чем дело: хотя вслух о деньгах никто не говорит, точнее, об их отсутствии, в нашем узком кругу, где все друг друга знают, всем прекрасно известно, что мы на мели, поэтому перспектив найти мужа в своем кругу у меня нет. Все в курсе, что происходит, что от моего «приданого» остались рожки да ножки. Теперь я сама по себе, – добавляет она, и ее голос срывается. Мне хочется крепко ее обнять. Но я не обнимаю. Ну и что, что сегодня она открыла нам свою уязвимую сторону: она по-прежнему Дафна.

– И когда ты познакомилась с Дэниелом… – подсказывает Каз.

– Это казалось идеальным решением. Он купается в деньгах, но сам без роду без племени, потому и не станет осуждать меня и моих родных. Для меня он был бы просто спасением: идеальный жених, лучше не найти.

– Ты хотела, чтобы он тебя спас, – бормочет Стиви, и я подозреваю, что она пересекла невидимую грань между подругой и психотерапевтом.

– Да, наверно.

– Ему же хуже, Даф, – произносит Каз те самые слова, что обычно говорят брошенной женщине.

Дафна грустно улыбается.

– Не уверена. Скорее, ему повезло.

– Не будь так к себе жестока, – говорит Каз.

– Ты найдешь себе парня намного лучше, – убеждает ее Стиви.

Дафна резко поворачивается к ней.

– Ты правда так считаешь?

– Брось, – отвечает Стиви, – ты и сама так считаешь. С того дня на мосту ты начала от него отгораживаться.

Дафна кивает.

– Верно. Но я себя за это ненавидела. Все говорила себе: выше нос, ты сможешь, не такой уж он ужасный…

– Такой –такой, – говорит Стиви.

– Пусть, какая разница. Я все испортила и не знаю, что мне теперь делать.

– Ты что-нибудь обязательно придумаешь, – говорю я. – Ты же работала волонтером в благотворительных организациях? Так попробуй наняться к ним за деньги. Наверняка у тебя есть нужный опыт.

– Хмм, возможно, я так и сделаю, – произносит она с робкой улыбкой. Кажется, я внушила ей проблеск надежды.

– А он все-таки очень хорош собой, – вдруг говорит Каз: у той как всегда мысли скачут. Мы тут же начинаем размышлять о привлекательности Дэниела – если бы я ничего о нем не знала, возможно, и сочла бы его более-менее симпатичным, хотя предпочитаю зеленоглазых австралийцев с растрепанными светлыми волосами.

Но тут Каз заканчивает мысль:

– Для придурка!

И мы четверо – две англичанки и две австралийки – на миг замолкаем, а потом взрываемся громким хохотом. Даже Дафна смеется, запрокинув голову, и трясется, схватившись на свои жемчуга.

– Что смешного? – Бекка заходит в гостиную и озадаченно смотрит на нас.

– Привет, как все прошло с Дэниелом? – Каз ловко переводит разговор на другую тему – не ожидала от нее такого мастерства, – а мы как раз успеваем успокоиться.

Бекка смотрит на нас, на ее лице по-прежнему отражается недоумение, а потом ее взгляд останавливается на Каз.

– Все хорошо, – с улыбкой говорит она. Потом смотрит на Дафну, и улыбка вмиг стирается с лица. Не могу даже представить, что сейчас чувствует Бекка: она на седьмом небе от счастья, но не хочет упиваться чужим горем. – Как ты, Дафна? – спрашивает она.

– Лучше не бывает, – с наигранной веселостью отвечает Дафна. Мы, разумеется, знаем правду, но Дафна нам доверилась, и никто не спешит ее поправлять.

– Хорошо, – отвечает Бекка, но, кажется, Дафна ее не убедила. Боже, ненавижу такие ситуации. Я на ничьей земле и не могу принять ничью сторону. «От тебя ничего не зависит, Эбби», – напоминаю я себе.

– Налить тебе? – Стиви показывает на открытую бутылку. Ура! Стиви и шампанское пришли на помощь.

На долю секунды на лице Бекки отражается сомнение; затем она широко улыбается и отвечает:

– Спасибо. С удовольствием выпью с вами.

– Принесу бокал, – Каз вскакивает и идет на кухню. А Бекка садится на диван напротив нас с Дафной и Стиви, и в ожидании Каз наступает неловкое молчание. Жаль, что нас не снимают на камеру. Гарри мог бы снять такую шикарную врезку: волчицы растерянно переглядываются, а их внутренние монологи отражаются на их лицах.

Дафна: «Меньше всего на свете мне хочется сидеть здесь и любезничать после унизительного признания в своей нищете и отчаянии».

Стиви: «Во что я вляпалась и как бы отсюда поскорее смыться?»

Бекка: «Не злорадствуй. Поддержи Дафну. Будь дружелюбной».

И я: «Жаль, что нельзя рассказать вам правду, девочки… всю правду о том, что тут творится».

Я не лукавлю. Я ощущаю странное единение с этими женщинами, с «избранными», на чью долю выпало пережить драму, восторг, дружбу и вражду – всё, с чем столкнулись волчицы австралийского сезона. Еще на прошлой неделе Дафна не взглянула бы в мою сторону, а теперь я в курсе ее самых сокровенных страхов и печалей.

Как быстро все меняется в Волчьем особняке.

Возвращается Каз, щедро плещет шампанского в бокал и протягивает его Бекке.

– Ну что, – говорит она и плюхается рядом с ней, – странно все это, да?

Бекка кривит губы и искоса смотрит на Каз.

– Что? Мне вот очень не по себе, но знаешь что? Никогда бы не подумала, что окажусь в четверке финалисток. Ну серьезно, девочки, где я и где финал! Ох, Даф, прости, не хотела сыпать соль на раны. – Дафна отмахивается от извинений. – Но лучшее во всем этом – вы, девочки, – продолжает Каз. – Вы такие классные, и да, это странно, что все мы вроде как соперницы, а Даф едет домой… Ведь поначалу я думала, что Дэниел выберет тебя, Даф – без обид, Бекс, – Бекка пожимает плечами. – Но хватит об этом: хочу предложить тост. – Тут все, включая меня, приободряются и с любопытством смотрят на Каз. – За самых крутых волчиц за всю историю шоу! – провозглашает она и поднимает бокал.

Я оглядываю нашу маленькую компанию и вижу, что все – я в том числе – улыбаются искренне. Дафна качает головой, щелкает языком и произносит со своим аристократическим выговором:

– За самых крутых волчиц за всю историю шоу.

Мы чокаемся, привстав и потянувшись друг к другу, затем садимся обратно на дурацкие длинные, но очень удобные диваны, и пьем за самых крутых волчиц – за нас.

Гарри кивком подает мне сигнал – это наш знак, что Джек ждет меня во флигеле. Но в аппаратной никого не оказалось, и я направляюсь в свой кабинетик. Открыв дверь, вижу Джека: тот стоит, прислонившись к высокому стеллажу. На нем футболка с надписью «Замышляю шалость». Я сразу представляю все шалости, которые мы вместе сотворим, когда все это кончится.

Джек улыбается, отчего у меня внутри происходит что-то невообразимое, особенно в животе, и как только я закрываю дверь, он раскрывает объятия. Я пересекаю маленькую комнатку и обнимаю его за талию.

– Привет, – говорит он и целует меня в губы.

– Привет, – отвечаю я и, не удовлетворившись кратким поцелуем, долго целую его в губы. Мне нравится его целовать; я просто обожаю это делать и мечтаю о поцелуях с ним. Он целуется лучше всех на свете. Я в этом убеждена, хотя сравнить мне особенно не с кем, но мы словно созданы друг для друга – наши губы и тела. И когда он меня целует, я переношусь в такие дали, где никогда не бывала прежде. В волшебные миры.

Боже, кажется, я стала пародией на саму себя, и это, можно сказать, достижение, если вспомнить, кто мое альтер эго.

Наконец поцелуй заканчивается. Это всегда происходит слишком скоро. Мы продолжаем стоять, обнявшись, а Джек смотрит мне в глаза.

– Делу время, потехе час, – говорит он, и мое лицо принимает недовольное выражение. – Понимаю, как это звучит, но ты знаешь, о чем я.

Я надуваю губы в притворном недовольстве.

– В общем, у меня новости. Они касаются всех финалисток, но ты – особый случай, поэтому тебя я решил предупредить заранее. Тут у нас… сложная ситуация. – Я внимательно его слушаю, и с каждой секундой мое любопытство усиливается. Я высвобождаюсь из его объятий, беру складной стул и сажусь.

– Выкладывай, – говорю я.

Он снова прислоняется к стеллажу, и лишь сейчас я замечаю, как напряжены его плечи.

– Я не знаю, смотрела ли ты австралийскую версию шоу, – говорит он, – но к концу сезона мы всегда отводим целую серию под «знакомство с родителями» и оплачиваем родственникам волчиц перелет, чтобы те познакомились с Жеребцом. Это всегда происходит, когда остаются четыре финалистки, и эта серия пользуется огромной популярностью, но когда мы с Робертой планировали этот сезон, мы решили пропустить этот сюжет. Ведь если бы все четыре волчицы оказались из Британии, нам пришлось бы слишком раскошелиться.

– А теперь она передумала.

– Типа того. Мы снимем знакомство с родителями, но Дэниел будет общаться с ними по видеосвязи.

– Но если вас заботят расходы на билеты, из британских волчиц осталась только я.

– Верно, но… – Он не договаривает, и я вдруг понимаю, почему он так напряжен. Моя мама – не мама волчицы Эбби. Эбби выросла в богатой семье, и по легенде у нее есть и мать, и отец.

– О, – тихо отвечаю я, – понятно.

– Да. Поэтому я хотел сначала с тобой поговорить… понимаешь…

– Чтобы это не было для меня неожиданностью.

– Да.

– Но вам все равно нужен кто-то для звонка по видеосвязи? – Я не очень понимаю, к чему он клонит.

– Да, мы решили нанять актрису и актера…

– Нет, – прерываю его я, – пожалуйста… можно только маму? Только маму волчицы Эбби. Не хочу, чтобы кто-то играл моего отца.

– Я знаю, что твои мама с папой больше не вместе…

– У меня нет отца. То есть где-то он есть, конечно, но я… я просто никогда его не видела. Точнее, не так… Когда я была совсем маленькой, он был рядом, но… – Я не договариваю; я готова обсуждать что угодно, только не это. Я также замечаю, что Джек отзывается о своем отце как о «папе», а мой для меня – «отец», и это очень большая разница.

– Эбби, если хочешь, мы можем снять сцену с одной твоей мамой… то есть с актрисой, играющей маму.

– Спасибо, – охрипшим голосом отвечаю я. Я редко с кем-то говорю на эту тему. Лиза, разумеется, в курсе, но никогда первой об этом не заговаривает. Тетя Ло была рядом, когда это случилось, и мы пару раз это обсуждали, но говорить об отце с Джеком в таких обстоятельствах… для меня это как удар под дых. Никогда не думала, что можно так завестись от одной короткой беседы.

Джек подходит ко мне и садится рядом на корточки.

– Значит, вы с мамой всю жизнь были вдвоем? – Я киваю. – Поэтому вы так близки? – Снова киваю. Он ласково пожимает мое колено. Его глаза светятся добротой и пониманием.

Что ж, раз я решила быть с ним до конца честной…

– Я ей рассказала, Джек, – шепчу я.

– Что ты имеешь в виду? О чем рассказала? – спрашивает он.

– Я сказала маме, зачем на самом деле приехала сюда. Сразу после того, как звонила Прю насчет сюжетного поворота, где я становлюсь злодейкой. Я не хотела, чтобы мама решила, будто я в самом деле гадина. Хотела, чтобы она знала, что я играю роль. Я понимаю, что мне нельзя было…

– Это нарушение условий соглашения о конфиденциальности, Эбби, – он, кажется, даже не сердится, просто беспокоится.

– Я знаю. Но я спросила разрешения у Прю, и мама поклялась хранить тайну. Она даже тете Ло не может рассказать, и не расскажет, я заставила ее пообещать.

Внутри все сжимается под тяжестью моего откровения.

– Все в порядке. Я понимаю.

– Понимаешь? – Я не могу скрыть удивления, и Джек улыбается.

– Конечно. Я помню, о чем мы с тобой говорили: что твоя работа в таблоиде и наше с Гарри участие в этом шоу – всего лишь способ достижения цели, а не сама цель. Когда я впервые устроился в реалити-шоу, я первым делом побежал к папе. «Это просто работа, пап. Мы с Гарри накопим денег и начнем свое дело». Я так старательно ему все объяснял, что он в конце концов велел мне заткнуться. Но я не хотел, чтобы он думал, будто это работа моей мечты и я превратился в подхалима Роберты. Папино мнение для меня очень много значит, поэтому я прекрасно понимаю, почему ты обо всем рассказала маме, особенно учитывая, что мы превратили тебя в злодейку.

– Ты не сердишься?

– Нет. Но у меня ноги затекли, поэтому я встану. – Поднимаясь, он пытается поцеловать меня, и мы ударяемся носами. – О черт, прости.

Я потираю нос.

– Ничего страшного. Не больно.

На самом деле больно.

– Ловко я, да? – с улыбкой спрашивает он.

– Было бы ловко, если бы тебе это удалось. – Мы смеемся над его неуклюжестью.

– Так вот, что касается актрисы на роль твоей мамы, как тебе…

– Погоди, – я снова его прерываю, – я подумала… А можно с мамой поговорить, прежде чем вы что-то предпримете?

– Да, конечно. Но времени мало. До завтра управишься?

– Да.

– Отлично. А теперь иди сюда.

Он берет меня за руку, тянет, поднимая со стула, и снова обнимает. И хотя тут, в Волчьем особняке, я не загадываю даже на день вперед и уж тем более на неделю, я могу думать лишь о том, как мы окажемся в другом месте, вдали от любопытных глаз и ушей, объективов и микрофонов только вдвоем. Там, в этом уединенном месте, мы сможем наконец повысить рейтинг до 18+ и пошалить по-взрослому, в духе «Пятидесяти оттенков серого».