– Эбс!

Я опять сижу в своей каморке – не самое мое любимое место, скажу прямо, – но как же мне приятно слышать голос лучшей подруги. Боже, как я по ней скучаю! Несмотря на мои «телефонные привилегии», больше чем за месяц со дня приезда я звонила ей всего два раза.

– Привет, Лиз. Я так по тебе скучаю! – Я так давно не была откровенна в своих чувствах, что глаза щиплет от слез, а горло сжимается.

– Ох, дорогая, я тоже по тебе скучаю. Прости, что долго не звонила. Очень много работы. – Представляю, как она хмуро выглядывает из-за угла в шпионском плаще и щелкает себя по носу, подавая связному тайный сигнал. Меня разбирает смех, я вмиг забываю про слезы. – Давай, рассказывай. Как ты? Как оно все?

Я тяжело вздыхаю. Вопросы необъятные, и я даже не знаю, с чего начать.

– Во всех подробностях, пожалуйста, – добавляет она, – я впервые за много дней ушла на обеденный перерыв, у меня целых полчаса. – Так, значит, в подробностях, но быстро – часики-то тикают. Ну что-что, а это я умею, я же собаку съела на кратких содержаниях. – Ничего если я буду жевать, пока ты будешь рассказывать? – спрашивает она. – Я тут в кафешке ухватила последний сэндвич с яичным салатом, фактически выхватила из рук у какого-то индюка-банкира.

Я смеюсь и, разумеется, представляю, как они с Дэниелом – индюком-банкиром – дерутся за помятый сэндвич с яичным салатом.

– Ешь, а я буду рассказывать.

Она отвечает с набитым ртом, но я не понимаю ни слова и продолжаю:

– Короче. Нас осталось восемь, и с некоторыми девочками я подружилась…

– М-м-м, ховофо, – с набитым ртом отвечает Лиза.

– Дэниел все еще самодовольный козел, и у нас было свидание… о, Лиз, это был ужас просто. Они меня заставили сесть на лошадь, представь? И я чуть не свалилась!

Она закашливается: наверно, сэндвичем подавилась.

– Погоди, что? Ты разве не сказала Джеку, что не умеешь кататься?

– Сказала. Но было уже поздно что-то менять, и я очень, очень боялась, но выжила…

– Ну естественно, ты выжила.

– Ну естественно, раз я сейчас с тобой говорю, но потом был один ужасный момент с Дэниелом…

Я подпираю лоб ладонью, так как при одном воспоминании об этом у меня пухнет голова.

– Лиз, он меня поцеловал.

– О нет! Правда?

– Ага. Это было так неожиданно, и… ох блин, Лиз, Джек был там.

– О-о-о-о, ну ясно.

– Ну да. – Мы на секунду умолкаем.

– А с Джеком что? – спрашивает она.

– А ничего. Ничего между нами не происходит, и мне кажется, уже ничего не исправить.

– Потому что ты Дэниела поцеловала?

– Да не целовала я его! Он сам.

– Но Джек-то понял, что это не твоя была идея?

– Не знаю. Мы с ним больше не разговариваем, только по работе.

– Но когда мы с тобой в прошлый раз говорили, ты сказала, что вы дружите…

– Так и было, а потом я на него накричала.

– Ох, Эбс.

– Я сказала, что он слишком любезничает со мной в присутствии других волчиц – а так и было, – и они могут что-то заподозрить, если мы не будем осторожнее. С тех пор он соблюдает дистанцию. – Она не отвечает, и я уже решаю, что связь прервалась. – Лиза?

– Я думаю. А сколько еще продлятся съемки?

– А это еще одна новость. Круэлла де Виль хочет, чтобы я стала одной из двух финалисток. Раньше она хотела, чтобы я вошла в полуфинальную четверку, а теперь так.

– Что? Но зачем ей это?

– Из-за Дэниела.

– Потому что он тебя поцеловал?

– Нет, это было еще до того адского свидания. Боже, хочется просто забыть обо всем, как о страшном сне! Отпустите меня домой! – Она прыскает, и хотя я понимаю, что она смеется надо мной, я тоже начинаю смеяться.

– Но Эбс, это же такой отличный материал – все это абсурдное закулисье, о котором ты рассказываешь. Ты же не передумала писать свою разоблачительную статью?

– Не передумала. Нет. Я ее напишу, можешь быть уверена. Если уж я застряла здесь, должно же из этого выйти хоть что-то хорошее. И мне есть о чем написать. О Круэлле де Виль. Об этих злобных козах из особняка, о том, как моих подруг одну за другой вычеркивают, как в «Голодных играх»… О притворстве – и я сейчас говорю не о себе, а о других волчицах. О, я их всех разоблачу! – восклицаю я.

– А с Джеком что? – спрашивает она, когда у меня кончается порох.

– Я же тебе говорила. Кажется, в романтическом плане я его не интересую.

– Да, но ты подумала, как защитить его в своей разоблачительной статье? Ведь если ты этого не сделаешь, ты можешь разрушить его карьеру. И его брата. Генри, кажется?

– Гарри, – растерянно отвечаю я. А ведь она права. Я не хочу, чтобы Джек или Гарри пострадали. Надо или представить их как пешек в чужой игре и склонить симпатии читателей на их сторону, или вообще ничего о них не писать, но тогда что это за разоблачение?

– Точно, Гарри. Черт, Эбс, ну и в переделку ты попала.

От ее слов мне становится одновременно лучше и хуже. Мне больше не с кем поговорить, и вдруг я понимаю, как много у меня накопилось невысказанного. Но меня совсем не утешает услышанное из ее уст подтверждение, что я «попала в переделку». А я надеялась, что после разговора с ней мне полегчает.

– Прости, дорогая, но мне пора.

– Да, да, конечно. Спасибо, что выслушала.

– Не слишком я помогла, да? – спрашивает она.

Я так наловчилась врать, что ложь автоматически слетает с языка.

– Ты очень помогла. Я тебе высказалась, и сразу полегчало.

– Ну и хорошо, – отвечает она, но я не горжусь, что смогла обмануть супершпионку. – Ты все разрулишь, Эбс. Все будет хорошо. – Банальные ободряющие фразы, но я надеюсь, что она права.

– Спасибо, моя милая. Скоро снова позвоню, – говорю я, хотя понятия не имею, когда позвоню в следующий раз.

– Пока. – Она вешает трубку, а меня захлестывает волна ностальгии по осеннему Лондону. Представляю, как, укутавшись в макинтош и надев резиновые сапоги, я жую сэндвич с яичным салатом, сидя на набережной и глядя на кораблики на Темзе.

Вместо этого я в прекрасном городе Сиднее, живу в роскошном особняке за миллион фунтов и получаю уникальный опыт, за который мне к тому же платят. Но чувствую себя при этом совершенно несчастной.

Худшего стыда в своей жизни я не испытывала никогда.

Однажды мы с мамой вместе сели смотреть «Основной инстинкт», потому что Майкл Дуглас – ее любимый актер. Мне тогда было пятнадцать, и я узнала много нового, но мама смущенно покашливала во время всех сексуальных сцен. К концу фильма у нее, должно быть, горло разболелось от кашля. Однако сейчас я готова еще раз пережить тот позор, лишь бы не сидеть с Джеком и Гарри и не пересматривать последнюю серию «Одинокого волка». Ведь эта серия посвящена свиданию на винограднике.

Я сижу с блокнотом на коленях, приготовив ручку, и, просматривая первые кадры, пишу что-то вроде «пейзажи здесь красивы до неприличия», чтобы занять руки и не измусолить уголки блокнота в труху. Комментарий про виды очень к месту, так как на обложке моего блокнота – тисненая надпись «Путевые заметки», уловка на случай, если другие волчицы увидят, как я что-то пишу.

На экране крупным планом показывают Дэниела, и если бы я его совсем не знала, то описала бы его как привлекательного парня, особенно учитывая, что он стоит на солнце и его светлые волосы золотятся.

– Я так волнуюсь перед сегодняшними свиданиями с Дафной, Беккой и Эбби, – говорит он и смотрит не в камеру, а чуть влево.

– А что вам особенно нравится в каждой из них? – раздается за кадром голос Карли.

Дэниел улыбается, и я представляю, как в этот момент замирают сердца тысяч девчонок по всему миру. – Дафна… она такая утонченная и очень аристократичная. Мы из одного круга, и я легко могу представить наше общее будущее. – Ну разумеется, Дэниел: ведь она такая же надутая индюшка, как ты индюк. Впрочем, Роберта будет в восторге от «общего будущего».

– А Бекка… она такая красавица, просто роскошная. Такое литое тело. – О господи, он женщину описывает или скаковую лошадь? – Я не могу на нее спокойно смотреть, честно. – Я закатываю глаза. Ни слова о ее доброте, теплоте, уме. Куда уж.

– А Эбби? – спрашивает Карли. Я судорожно сглатываю; мне и любопытно, и страшно.

Дэниел чуть прищуривается и склоняет голову набок в размышлении, а потом улыбается краешком губ.

– Эбби… о, это женщина-загадка. Привлекательная, остроумная, романтичная. Но у меня такое ощущение, что она себе на уме, что противоречит ее прямолинейности. Это противоречие меня очень притягивает… она такая таинственная, как ребус, который мне предстоит распутать, – задумчиво добавляет он и улыбается шире.

Божечки-кошечки! Неужели Дэниел влюбился в волчицу Эбби? Джек бросает на меня не поддающийся расшифровке взгляд. Гарри смотрит на экран, но тихонько кивает, словно отвечая на мой незаданный вопрос.

Первое свидание – Бекка с Дэниелом и абсейлинг. Несмотря на нелепые круглые шлемы и не слишком привлекательную экипировку, они выглядят как модели с рекламы спортивной одежды. Записываю это наблюдение в блокнот. Технический персонал проверяет оборудование и проводит инструктаж. Дэниел, кажется, нервничает.

– Ты в порядке? – спрашивает Бекка.

– Да, в полном. – Он улыбается, но улыбка больше напоминает гримасу.

Бекка тянется и пожимает ему руку, совсем как мне иногда. – У тебя все получится, – говорит она.

Он кивает, но уголки его губ ползут вниз, и он принимается жевать нижнюю губу. Непривычно видеть, как он волнуется, даже выглядит уязвимым, и я вспоминаю тот краткий миг на яхте, когда Дэниел говорил о семейном бизнесе и с него спала маска; тогда мне ненадолго удалось увидеть его настоящего.

Бекка спускается первой; она уже много раз это делала, и у нее, разумеется, отлично получается. Глядя на нее, кажется, что это легко. Камеры снимают ее и сверху, и снизу, а один оператор спускается на веревке рядом с ней, и она улыбается прямо ему в объектив и кричит: «Здорово!»

Внизу ей отстегивают веревки, и она смотрит на Дэниела.

– Готов? – кричит она. Голос эхом отскакивает от утеса.

– Эмм… нет, но придется, – отвечает Дэниел.

– Он боится высоты? – спрашиваю я.

– Нет, просто боится спрыгивать с края, – отвечает Джек.

– Ясно.

Дальше кадры обрываются – Гарри с оператором потом смонтируют более плавный переход, ведь оператору пришлось отстегнуть веревки, вновь подняться на скалу, откуда он спустился, и спуститься еще раз, чтобы заснять Дэниела. Не представляю, как тяжело было Дэниелу сперва приготовиться к спуску, затем еще ждать. Все шоу состоит из таких моментов – сначала нужно торопиться все сделать быстрее, потом ждать.

Наконец Дэниел опускается. Его страх очевиден даже через экран.

– Не верится, что мы его уговорили, – комментирует Гарри. – Когда мы сказали ему про абсейлинг, он вроде бы не возражал, но потом, видно, сдрейфил. И все равно хорошая получилась съемка, особенно следующая сцена.

Джек кивает, но я ничего не говорю.

Дэниел неуклюже, утиными шажками спускается вниз по отвесной скале, а Бекка поддерживает его ободряющими возгласами. Встав на землю, он явно испытывает облегчение, и пока его отстегивают от страховки, начинает бесконечно повторять: «Ты видела? Видела? У меня получилось! Получилось! Ты видела?» И снова я вижу настоящего Дэниела, человека без маски.

Он снимает шлем, и они с Беккой приближаются друг к другу в идеальной сцене… Она настолько идеальна, будто Гарри ее срежиссировал и заставил их репетировать. Руки Бекки обвивают шею Дэниела; он обнимает ее за талию. Она поднимает руку и убирает со лба его мокрую челку.

– Ты просто молодец, – говорит она.

Он улыбается.

– Нет, это ты молодец. Твой голос помог мне спуститься с этого утеса. – О господи, да успокойся ты, парниша, столько пафоса, будто с войны вернулся! О, какая прекрасная строчка для Анастасии. Записываю.

– Я тобой горжусь, – говорит она, и ее голос срывается. Они синхронно тянутся друг к другу, их губы смыкаются, и они целуются… очень долго. Слишком долго. Кажется, что несколько дней.

Я поеживаюсь на своем стуле по ряду причин, и с каждым мигом моя неловкость усиливается. Во-первых, Бекка моя подруга, а я не привыкла смотреть, как мои подруги страстно целуются с парнями. Во-вторых, она, кажется, влюбилась по уши в этого придурка, и будь на ее месте Лиза, я бы предупредила ее держаться от него подальше.

В-третьих, я сразу начинаю представлять, как мы с Джеком целуемся, тем более что он сидит рядом в футболке «Замышляю шалость» (моей любимой, между прочим), и та так сексуально обтягивает его накачанные плечи… «Хватит, Эбби! Черта с два вы теперь поцелуетесь! И сама же виновата, не надо было орать на него, как ведьма банши», – укоряю я себя.

Я раздосадованно вздыхаю, но Гарри понимает мой вздох по-своему.

– Слишком долго, да? Давай перемотаем. – Он нажимает кнопку на пульте, и на экране появляется лицо Бекки. Время для ее «признания».

– Я еще никогда не испытывала ничего подобного, – говорит она и улыбается пухлыми губами, показывая идеальные зубы. Она качает головой, словно не веря в происходящее; роскошные темные кудри струятся по спине. Она как модель из рекламы шампуня.

Я, разумеется, знаю, что они целовались. Хотя мы вроде как соревнуемся за сердце Дэниела, она не удержалась и все мне рассказала, когда вернулась со свидания, а Дафна ушла. Целых два часа я выслушивала ее «а потом он сказал…», «о боже, Эбби, просто не верится…» и – это было хуже всего – «кажется, он чувствует то же, что и я».

А потом она, видимо, приняла мою тревогу за ревность, потому что добавила:

– Прости, Эбс. Уверена, ты ему тоже нравишься. – И после его признания я начинаю думать, что, возможно, она права. Черт.

Все это проносится у меня в голове, а ведь мы еще даже не посмотрели съемку моего свидания. Я смотрю на почти пустую страницу в блокноте и записываю «реклама шампуня». Ничего обидного в этом сравнении нет, а читатели Анастасии посмеются.

Кадры свидания Дэниела и Дафны можно использовать как снотворное. Между ними нет никакой химии. Дафна, разумеется, выглядит идеально; она отказалась переодеваться в спортивную одежду, которую для нее приготовили: с какой стати она должна переодеваться, раз будет все время сидеть в машине? Но вот внедорожник начинает подскакивать на ухабах усыпанной гравием проселочной дороги, и, судя по побелевшим костяшкам Дафны и ее гримасам, она не рада таланту Дэниела собрать все кочки на дороге. Ей также не удается изобразить «восторженный визг»: она пищит, как раненый тюлень.

Я все записываю.

Дэниел паркуется у дегустационного зала; далее следует несколько кадров самого автомобиля и эмблемы производителя – типичный образец продакт-плейсмента. Дэниел с Дафной любезно обсуждают «приключение».

Вдруг он наклоняется и целует Дафну, что называется, по-братски. Она позволяет ему себя поцеловать, и я внезапно представляю их в постели. «Дафна, позвольте поцеловать вас перед половым актом?» – «Если в этом есть необходимость, Дэниел».

Я смеюсь над ними в полный голос и записываю наблюдения в блокнот. Джек снова смотрит на меня через плечо и в этот раз сухо улыбается, а я улыбаюсь в ответ и чувствую отголоски прежней дружбы.

– Эбби, готова? – спрашивает Гарри. – Теперь твое свидание.

– Точно. Да. – Я выпрямляюсь, хотя как это поможет мне в предстоящем испытании – загадка.

Первая сцена: мы с Дэниелом идем по направлению к лошадям и держим в руках шлемы для верховой езды. Я отмечаю, что джинсы сидят на мне прекрасно и попа у меня в них действительно совсем не толстая, но в посте Анастасии об этом, пожалуй, упоминать не стоит. К каждой лошади приставлен свой хендлер; одна ретиво тянет поводья.

– Боже, надеюсь, меня на нее не посадят, – говорю я.

Дэниел тянется и берет меня за руку. А я и забыла, что он это сделал.

– Давай я на нее сяду, – говорит он, и это на самом деле мило. Об этом я тоже забыла. Мы подходим к лошадям, нас просят надеть шлемы, мы их надеваем, и когда я начинаю возиться с ремешком, Дэниел помогает затянуть его под подбородком. Я улыбаюсь и говорю «спасибо».

– С тобой ничего не случится, – говорит он и сверлит меня взглядом. – Я здесь. – Я закатываю глаза – не на экране, а тут, в нашем тайном кабинете. Роль в мыльной опере скорее светит Дэниелу, а не Джастине. Он в совершенстве овладел искусством нагонять драму.

– Вы раньше ездили верхом? – спрашивает один из хендлеров.

– Я – да, – отвечает Дэниел, – я часто катаюсь. У отца есть скакун, чистокровный, разумеется, – он смотрит на наших лошадей и делает кислую мину. Ах, ну вот же он! Дэниел, которого мы знаем и ненавидим. Я записываю эти слова, перечитываю и перечеркиваю. Анастасия хоть и язва, но есть невидимая грань, которую ей нельзя пересекать, когда речь заходит о самом Одиноком волке.

Тем временем на экране мне помогают взгромоздиться на лошадь – ее, кстати, зовут Шурум-Бурум, – а Дэниел непринужденно вскакивает в седло своего коня Пудинга. Дурацкое имя для лошади. И мы пускаемся в путь.

Под «пускаемся» я имею в виду очень медленную и неспешную прогулку по виноградникам, отяжелевшим от спелых гроздей. Джек сдержал обещание. В конце ряда Дэниел предлагает, чтобы мы свернули с виноградника к невысокому холму.

– Научу тебя скакать рысью, – говорит он.

– Э-э-э… да нет, спасибо, мне и тут хорошо, – мямлит волчица Эбби. А настоящая Эбби бы сказала: «С ума спятил? Хрена с два!» Настоящая Эбби выразилась бы как Тара.

– Брось, будет весело, – уговаривает меня Дэниел.

Волчица Эбби смотрит в камеру на Гарри, который стоит рядом с Тимом и кусает губу. Дэниел описывает круг и подъезжает ко мне, затем начинает втолковывать мне хитрости езды рысью. В панике я, естественно, ничего не запоминаю. В глазах волчицы Эбби мольба, а настоящая Эбби, то есть я, сидящая здесь, в комнате, вдруг начинает страшно злиться на Гарри. Ведь в тот момент уже можно было крикнуть «снято». И надо было так и сделать.

Шурум-Бурум на экране начинает капризничать, наверно, потому что лошади интуитивно чувствуют, когда всаднику неуютно (так мне говорили), а мне определенно очень неуютно.

– Я не умею рысью, – говорит волчица Эбби. – Давай просто вернемся. Пожалуйста.

– Но я же тебя научил, – говорит Дэниел, игнорируя мою просьбу. Нет, Дэниел, наспех рявкнуть что-то человеку, умирающему от страха, не значит научить. Мой страх очевиден, как и злость на Дэниела, и глядя на разворачивающуюся на экране сцену, я вспоминаю все, что чувствовала в тот момент.

– Почему ты его не остановил? – спрашиваю я.

Гарри нажимает кнопку на пульте и ставит запись на паузу. На экране застывает мое хмурое лицо. Он поворачивается ко мне.

– Что?

– Почему ты не сказал «снято»? Видел же, что мне страшно. Джек сказал, что вы просто отснимете пару кадров меня на лошади, и все! Вот в этот момент можно было остановиться, до того, как все произошло! – Теперь обе Эбби хмурятся – я и та, что на экране.

Гарри закусывает губу, и я отмечаю, что Джек не приходит ему на выручку.

– Ты права. Извини. Тебе же ничего не угрожало…

– Ты этого не знал! – отвечаю я.

– Ты права. Но я думал, что тебе ничего не грозит, поэтому отдал приказ снимать дальше.

Я смотрю на замершую на экране Эбби. – Включи, – командую я.

– Можно промотать, – говорит он.

– Нет, мне нужно сделать заметки, – едко отвечаю я.

Он нажимает кнопку на пульте, и конное хоррор-шоу начинается. Дэниел в считаные секунды переходит от уговоров к запугиванию.

– Брось, Эбби, ну что за ерунда? Давай покажу, как надо. – Он тянется, со всей силы ударяет Шурум-Бурума по заднице и кричит: «Но!» Глаза волчицы Эбби расширяются от ужаса, и мои глаза тоже.

Шурум-Бурум, благослови Господь его душу, пускается скакать по лугу, а я подпрыгиваю на нем, как ковбой на родео. Дэниел кричит: «Черт! Черт!» – и скачет вслед за нами на Пудинге. Они пересекают луг; к тому моменту у Шурум-Бурума заканчивается запал, он останавливается и начинает жевать траву.

Камеры за нами не успевают, но микрофоны все записывают. Вдалеке волчица Эбби перекидывает ногу через седло, спрыгивает на землю и разражается тирадой.

«Подкинула я цензорам работы», – думаю я. Волчица Эбби матерится, как матрос в увольнительной, и я слышу, как Джек смеется и притворяется, что закашлялся. Это мой любимый приемчик; я тут же накидываюсь на него.

– Ничего смешного, – огрызаюсь я.

Он поеживается на стуле и бормочет:

– Извини.

Волчица Эбби стоит, упершись руками в бока, и чехвостит Дэниела на чем свет стоит. «Где вообще была твоя голова?» – спрашивает она и задает другие, более выразительные риторические вопросы.

Дэниел элегантно спешивается, как и подобает опытному наезднику, и, схватив Пудинга за поводья, подходит и пытается меня успокоить.

– Да не волнуйся ты, все же в порядке, – говорит он. «Он со мной разговаривает или с лошадью?» – думаю я. Записываю это соображение в блокнот. Дэниел стоит спиной к камере, но я отлично помню снисходительное выражение его самодовольной физиономии. – Видишь? У тебя все получилось. Что ты разнервничалась?

Тут у меня, как у Шурум-Бурума, заканчивается запал, я беру его за поводья и веду назад к дегустационному залу.

– Эбби, да чего ты дуешься, – бросает Дэниел мне вслед. Он догоняет меня и кладет руку мне на плечо. Пудинг плетется за ним. – Ну подожди, пожалуйста. – Волчица Эбби останавливается, недовольно фыркает и выжидающе смотрит на него.

– Я плохо себя вел, да? – говорит этот самодовольный придурок. Тим с камерой нас нагоняют, и самовлюбленная мина Дэниела предстает перед зрителями во всей красе, растянувшись во весь экран.

– Да! – выпаливаю я, то есть волчица Эбби. Я чувствую ее боль, и даже сейчас мне хочется влепить этому индюку пощечину.

– Прости, – говорит он, хотя по голосу явно, что он ничуть не раскаивается. – Прости меня! – Он потирает мое плечо с такой силой, что я боюсь, как бы он не протер мне дырку в рукаве. Записываю это наблюдение в блокнот.

– Хорошо, я тебя прощаю, – коротко отвечает волчица Эбби и поворачивается, чтобы уйти.

Момент настал. Я затаиваю дыхание.

– Эбби, подожди! – Дэниел нагоняет волчицу, берет за плечи и поворачивает лицом к себе. – Мне правда очень жаль, что так вышло!

В этот момент все, что мне хочется, – услышать команду «снято», пойти в дегустационный зал и потребовать налить мне огромный бокал вина, пусть даже по графику пока не полагается.

– Хорошо, я тебя прощаю, – говорит волчица Эбби.

– Я тобой горжусь, – отвечает Дэниел. – Ты отлично справилась. – Это звучит так бредово, что меня разбирает смех.

На экране Дэниел, видимо, решает, что я смеюсь от счастья, потому что безумно в него влюблена, и затыкает мне рот поцелуем. Поцелуй длится совсем недолго, короче, чем мне казалось в тот момент, и уж точно короче, чем их поцелуй с Беккой с языками и всем прочим, но застигает меня врасплох.

И именно поэтому – от неожиданности – я его не отталкиваю, а теперь вижу, что со стороны кажется, будто раз я его не оттолкнула, значит, хотела, чтобы он меня поцеловал.

Все так и решат. И Джек в том числе.