– Эбби, ты согласна принять эту брошку? – спрашивает Дэниел. Он стоит слишком близко и надушился одеколоном пуще обычного, но я улыбаюсь, отвечаю «конечно» и делаю вид, что это совершенно нормально – стоять на пляже в вечернем платье и на шпильках. Переношу вес на мыски, чтобы не провалиться в песок, а Дэниел берет маленькую металлическую брошку в форме волчьей морды и прикалывает на ворот моего платья. Хвалю себя за то, что не вздрогнула, когда он уколол меня брошкой, улыбаюсь Дэниелу и занимаю место в ряду волчиц, уже их получивших.

Гордо выходит вперед и с торжественностью распорядителя похорон зачитывает свои строки.

– Меррин, к сожалению, ты не получила брошку и потому покидаешь Волчий особняк.

Меррин явно рада, хотя исключенной волчице радоваться не полагается, но мне кажется, она ждет не дождется возвращения на родную Тасманию, чтобы наконец потискать своих пятерых «пушистых детей», как она называет своих котов. Она обнимает волчиц на прощание – Дафна, Тара и Кайли при этом чуть не морщатся от неприязни, – весело машет в камеру и уходит прочь, для удобства скомкав в руке шлейф своего платья.

– Снято, – объявляет Гарри.

– Слава богу, блин! – выпаливает злодейка Тара, снимает туфли, срывает с платья микрофон и блок с батарейками, пихает их в руки Карли и уходит, даже не попрощавшись.

– Спокойной ночи, дамы, – говорит Дэниел, улыбается и машет. Мне кажется, он всерьез считает себя кем-то вроде принца Уильяма. Он проходит мимо нас и поднимается по тропинке к особняку. У входа его ждет лимузин; он живет в отдельной квартире где-то рядом, в Роуз-Бэй.

Я снимаю туфли, вытряхиваю песок и шевелю пальцами ног, ощущая крошечные песчинки. Блаженство. У нас уже выработался ритуал после съемок: мы скидываем неудобные туфли и микрофоны, а съемочная группа собирает провода, осветительные приборы, камеры и звукозаписывающее оборудование. Освободившись от микрофонов и аккумуляторов, мы вчетвером сбиваемся в кружок.

– Как обычно? – спрашивает Каз. Она тоже сняла туфли и держит их в руке.

– Да, – отвечаю я. После съемок мы обычно собираемся в патио с видом на океан. Другие волчицы спешат в дом, чтобы скорее снять неудобные платья и готовиться ко сну, а мы с Каз, Элизабет и Беккой не торопясь возвращаемся на «наше место».

– Схожу за шипучкой, – говорит Каз и скрывается в особняке.

– Эбби, кажется, тебя кто-то зовет, – шепчет Бекка.

– Кто? – Проследив за ее взглядом, вижу Джека: тот стоит наполовину в тени и смотрит в нашу сторону. Сегодня мы не должны были встречаться, и я жду от него сигнала: вдруг что-то срочное? Проходит минута, но он не подает сигнал, а просто стоит там, растрепано-прекрасный, как всегда, и дружелюбно мне машет.

– Спокойной ночи, – обращается он к нам.

– Спокойной ночи, – хором отвечаем мы, и Джек заворачивает за угол и уходит в сторону флигеля.

– Он просто вежливо пожелал спокойной ночи нам всем, – тихо обращаюсь я к Бекке, одновременно надеясь, что права и не права. Права – потому что Джеку нельзя публично уделять мне внимание или как-то выделять меня из общего ряда: это неуместно и может разрушить нашу легенду. И не права – потому что хочу, чтобы он уделял мне внимание, хоть это и неуместно. На самом деле я хочу получать всякого рода неуместное внимание от Джека, чем неуместнее, тем лучше.

– Ага, ага, – отвечает Бекка и хитро косится на меня. В последнее время она часто это делает: наверно, догадывается, что нас с Джеком связывает нечто большее, чем отношения продюсера и волчицы.

Сезон в разгаре, началась четвертая неделя съемок, и у нас с Джеком выработался рабочий распорядок. Несколько раз в неделю мы встречаемся в аппаратной и отсматриваем ежедневный черновой отснятый материал. Это была моя идея: исключительно ради улучшения качества обзоров, не подумайте чего. Бывает, к нам присоединяется Гарри, но обычно он готовит площадки для съемок, так что по большей части мы с Джеком сидим в аппаратной вдвоем.

Джек хоть и дружелюбен со мной, не забывает поддерживать профессиональную дистанцию: не садится слишком близко и ведет себя соответственно. С первого дня съемок между нами не было ни намека на флирт. Иногда я даже думаю, что мне показалось, что тогда, в Хитроу и в самолете, мы кокетничали друг с другом. Даже если что-то и было, Джек, похоже, верит, что я могу влюбиться в Дэниела – бр-р-р! уж лучше в лягушку! Поэтому и отодвинул меня во френдзону.

Но помечтать-то можно? Какой от этого вред?

Хотя, если подумать, вред может быть. У Бекки очень острый глаз, а я уже не раз возвращалась в нашу комнату после «медитации» – так себе алиби, согласитесь, – с улыбкой до ушей и романтическим туманом в голове. Мне надо быть осторожнее, иначе можно себя выдать. Джеку тоже надо за собой следить.

Я больше ничего не говорю, надеясь, что она забудет о нашем разговоре. Растягиваюсь на шезлонге, хотя солнце давно зашло и темно-синее небо усеивают звезды. Здесь очень красиво: душистый ветерок приносит ароматы свечей с цитронеллой, которые мы зажигаем, чтобы во время вечерних съемок нас не донимали комары. Девушки рассаживаются слева от меня, а я отрываюсь от созерцания звезд и смотрю на свои несчастные ноги, покрывшиеся волдырями от ходьбы на шпильках по песку.

Но несмотря на натертые ноги и необходимость ходить на свидания с парнем, которого я терпеть не могу, мне есть за что благодарить судьбу. Хотя среди участниц шоу есть настоящие козы и курицы, у меня появились три прекрасные подруги. Я надеялась, что это произойдет, но все же приятно удивлена. Я также рада, что после долгого вечера съемок другие девочки не ощущают необходимости говорить, чтобы нарушить молчание. Даже когда Каз приносит шампанское, она разливает его молча, раздает нам бокалы, и, словно прочитав мысли друг друга, мы соглашаемся пить молча и просто наслаждаться вечером. Это просто чудо.

Я пью шампанское и мысленно подвожу итоги. Меррин – четвертая по счету волчица, покинувшая Волчий особняк. Как я и предсказывала (точнее, не я, а Анастасия), первыми ушли волчицы из массовки – Табита и Лора. За ними последовала темная лошадка Элли, та, что притащила с собой чревовещательную куклу. Тут я не удивлена: Элли была милая, но повсюду таскала с собой свою куклу, и Джек с Гарри нашептали Дэниелу на ушко, что неплохо было бы отправить ее домой. Тот сперва сомневался, ведь Элли была одной из самых привлекательных волчиц, но согласился после посещения зоопарка Таронга, где мини-Элли напугала до смерти несчастных беличьих обезьянок.

Итак, нас осталось восемь. Мы вчетвером, злодейки Тара и Кайли, Джастина – та, что хочет стать актрисой и потенциальная невеста, – и принцесса Дафна, снобская коза, которая, по словам Джека, по-прежнему остается фавориткой Роберты и главной кандидаткой в невесты.

Мы по-прежнему разделены на два противостоящих лагеря, но если сначала это было противостояние Великобритании и Австралии, то сейчас образовалась группа «плохих девочек» против «хороших девочек». Как если бы Санта-Клаус явился в наш особняк и распределил нас по спискам в зависимости от поведения. Правда, вслух я никогда не называю наших соперниц «плохими», только про себя.

– Мне будет не хватать Меррин, – тихо произносит Элизабет.

– Она была хорошая, – соглашаюсь я. – Но мне кажется, она очень скучала по дому.

– Тебе кажется? Это еще мягко говоря, Эбс, – отвечает Каз, – она мечтала поскорее отсюда убраться. Ей было просто невыносимо находиться в доме, где помимо нее живет двенадцать человек. Из всех нас она была самой сильной интроверткой.

– Даже сильнее меня? – спрашивает Элизабет.

– Естественно, Лиз. Ты-то постепенно вылезаешь из раковины. – Я смотрю на Элизабет, которую Каз по настроению зовет «Лиззи» или «Лиз», и вижу, что та закусила губу, но вот-вот улыбнется.

– Каз права, – говорит Бекка, – вспомни свидание на яхте. Тебе тогда не досталось мини-свидания с Дэниелом, – ох, Бекка, немного жестоко напоминать об этом, – но потом он выбрал тебя для свидания один на один в кулинарной школе! И по твоим словам, все прошло хорошо. – Бекка само великодушие. Она мечтала об этом кулинарном свидании, но все же поддерживает Элизабет и улыбается, хоть и не слишком искренне.

Может, она не воспринимает Элизабет как угрозу? Интересно, считает ли она угрозой меня.

Элизабет широко улыбается.

– А ведь правда, все прошло хорошо. Готовить он, конечно, совсем не умеет, да и я, скажем прямо, не лучший в мире кулинар, но шеф-повар сказал, что я ловко управляюсь с ножом. А Дэниел… он… – Она не договаривает, но я-то все видела на экране и знаю, что она хочет сказать. Я внутренне сжимаюсь, предвидя сокрушительный эффект ее следующих слов. – Он меня поцеловал, – говорит она, явно довольная собой. И делает глоток шампанского, чтобы скрыть растекающийся по щекам румянец.

Бекка и Каз реагируют прямо противоположным образом.

– Я рада за тебя, – говорит Каз и добродушно хлопает Элизабет по плечу. За последние недели мне стало ясно, что Каз приехала на шоу скорее ради тусовки и чтобы отдохнуть от рутины, а Дэниел уже дело десятое. Ее реакция укрепляет меня в этом мнении.

Бекка, напротив, молчит. Я смотрю на нее и вижу, что она стиснула челюсть, но не пойму – то ли она злится, то ли обижается, то ли и то и другое.

– А ты не говорила, что он тебя поцеловал, – тихо произносит она.

– Хм-м, я… – мямлит Элизабет и замолкает. А что тут можно сказать? Нас было двенадцать, все мы приехали побороться за одного парня, а теперь нас осталось восемь. Ситуация в лучшем случае странная, а в худшем – смахивает на «Голодные игры». В этом мире, созданном на самом живописном на свете океанском берегу, человек человеку волк. Или, в нашем случае, волчица.

Однако некоторые из нас испытывают настоящие чувства. Даже малейшая толика внимания от Дэниела, не говоря уж о поцелуе, очень важна для Элизабет. Пожалуй, слишком и незаслуженно важна. И Бекка тоже придает незаслуженно много значения этой игре и хочет, чтобы Дэниел в нее влюбился, потому что внушила себе, что ни один парень в Австралии не сможет дать ей то, что, как ей кажется, ей нужно.

Мне же с моим особым положением известно куда больше, чем подругам; я, например, знаю, что Дэниел не хотел отправляться на кулинарное свидание с Элизабет (он зовет ее «мышью»), но Роберта настояла, что в середине сезона нужен неожиданный сюжетный поворот. А зачем он ее поцеловал, можно только гадать, но я предполагаю, это случилось потому, что он чудовищно тщеславен, а может, ему «просто захотелось», а ее чувства его совершенно не заботят.

Я смотрю на небо, и меня переполняет страшная беспомощность. Не знаю, что сказать, чтобы не допустить краха нашей хрупкой дружбы.

– Я спать, – вдруг говорит Бекка и уходит так быстро, что после ее ухода ощущается легкое колебание воздуха.

– Я тоже, – говорит Элизабет и скрывается в доме с хмурым лицом.

– Спокойной ночи, – дружелюбно бросаю я им вслед.

– Спокойной ночи, девочки, – говорит Каз.

Тут во мне что-то переключается, и я понимаю, что нащупала свой сюжет, настоящую историю для разоблачительной статьи – о том, как на самом деле вредит это шоу женской психике, как всего за пару дней и часов между участницами завязываются хрупкие дружеские отношения, но потом рушатся в одночасье. Да и в основе шоу лежит манипуляция женской самооценкой.

Каз встает и подходит к соседнему шезлонгу.

– Да уж, неловкий момент, – говорит она. Ее слова разряжают напряженную обстановку; у меня вырывается смешок, и на душе становится легче. Я перестаю думать о своей разоблачительной статье, но обязательно вернусь к ней позже. – Ты в порядке? – спрашивает она, а я долго и протяжно выдыхаю. Затем поворачиваюсь к ней, моей новой подруге, которая не пытается притворяться кем-то другим, и вижу, что та смотрит на меня с тревогой.

– Не особо, – я пожимаю плечами.

– Да уж, когда я вписывалась в эту затею, я думала: какого черта, может, я любовь найду, а если не найду, подружусь с кем-нибудь. А вышло, что у меня появилось целых три подруги. Слушай, ты, наверно, уже догадалась, что я считаю Дэниела редкостным козлом. – Я снова смеюсь, а она кивает. – А считаю я так, потому что он и есть редкостный козел, – добавляет она, и при этих словах я прыскаю со смеху и зажимаю рот рукой. Уже поздно, не хочу разбудить остальных. – И я честно не догадываюсь, почему он до сих пор меня не выгнал, – продолжает Каз. А я догадываюсь: она очень забавная, и зрители ее обожают. Но я помалкиваю. – Мы же с ним вообще друг другу не подходим. Но я планирую остаться здесь как можно дольше и тусоваться с вами, девчонки. А если он тебе нравится, ты уж не обижайся, – добавляет она.

– О, поверь, не обижусь, – отвечаю я.

– А он тебе нравится?

– Дэниел?

– Ну да. У тебя есть к нему чувства?

– Ой… э-э-э… я все еще прощупываю почву, наверно. Ведь любовь… любовь это так серьезно, понимаешь? – Боже, я несу какую-то чушь: хорошо, что нас не снимают на камеру.

Я смотрю на нее, а она на меня, и на ее губах играет странная улыбка.

– Ты не хочешь уходить из-за этого продюсера, да? Из-за Джека?

Ох, блин.

– О чем это ты? – Черт, черт, черт! Так и знала, что не получится никого обмануть. Видимо, я расслабилась, забыла об осторожности, и сперва Бекка, а теперь и Каз обо всем догадались.

– Послушай, если тебе не нравится Дэниел и ты хочешь уйти, можно ведь просто отказаться от брошки, – говорит она.

– Ну да, наверно.

– Я-то принимаю эти брошки, потому что таких классных каникул у меня в жизни не было. Но что-то подсказывает мне, что у тебя другие причины. – Я закусываю губу. Кажется, игроком в покер мне не стать: проиграю последнюю рубашку. – Ничего, – успокаивает меня она. – Обещаю, я ничего не скажу, но я видела, как ты на него смотришь. На Джека. И ты проделала такой долгий путь, чтобы найти любовь. Ну и что в этом такого, если ты влюбилась не в Одинокого волка? Какая разница? Все равно это шоу – полная ерунда.

А она права – во всем права. И наш разговор это подтверждает. Придется мне впредь быть осторожнее в присутствии Джека, и ему сказать, чтобы был осторожнее. Ему-то кажется, что он невинно машет ручкой и болтает со мной в сторонке, но эти знаки внимания могут поставить под угрозу весь наш спектакль.

– Хорошо, Эбби, дорогая, не стану тебя задерживать, – говорит мама.

– Хорошего дня, мам, – отвечаю я и представляю, как она сидит в своем маленьком зимнем саду с чашкой остывшего чая на столике и раскрытым романом Джорджетт Хейер[7]. Грудь болезненно щемит от тоски.

– О, еще кое-что, – у нее всегда находится «еще кое-что» в конце нашего еженедельного разговора. – Тетя Ло просила прислать твое фото с коалой.

Я тихо смеюсь. Представляю, что сказала тетя Ло, ведь она думает, что я поехала в отпуск. «Скажи Эбби, что обниматься с коалой даже лучше, чем обниматься с парнем». Моя тетя тот еще фрукт и пытается устроить мою личную жизнь с тех пор, как мне исполнилось семнадцать, хотя никакой личной жизни у меня, по сути, никогда и не было. Но я рада, что она есть у мамы, особенно учитывая, что я улетела на край света.

– Передай тете Ло, что я буду стараться, – тихо отвечаю я.

– Обязательно передам. Береги себя, Эбби. Я тебя люблю.

– И я тебя, мам. – Впервые за несколько недель я говорю правду.

– Ну пока.

– Пока. – Я посылаю ей воздушный поцелуй, хотя она этого не видит, и вешаю трубку. Ухо горит: я двадцать минут плотно прижимала к нему трубку, – но не могу рисковать, чтобы другие услышали металлическое эхо маминого голоса и узнали о моих тайных вылазках. Мой кабинетик находится в самом дальнем углу флигеля, но вдруг тут хорошая слышимость?

Я откидываюсь на спинку неудобного складного стула и оцениваю свою текущую ситуацию. Мой дом и все мои близкие в нескольких тысячах миль отсюда, я даже не начинала писать свое расследование, зато по уши влюбилась в Джека, что совершенно неуместно в моем положении. И даже если он разделяет мои чувства, он не может перейти к конкретным действиям: есть риск лишиться работы.

Но я себя обманываю, точнее, зря терзаю. Не может быть, чтобы Джек испытывал ко мне такие же чувства. Мы друзья, и ничего больше. Я – одна из трех на этом шоу, кому известны истинные причины, почему Джек взялся за эту работу. Для него я союзник, только и всего, та, кто понимает, что для осуществления мечты порой необходимо продать кусочек души.

Должно быть особое слово для этого феномена, наподобие этих сложносочиненных немецких слов. Они, кстати, мне всегда нравились. Такие точные и глубокие определения какой-либо сложной концепции. Ну-ка, попробуем…

Всемнавратунгзарплатуполучатунг

Идеально. Даже в рифму. Но это мое слово, а как насчет Джека? Он хочет закончить этот проект, заработать денег и вложиться в собственную продюсерскую компанию.

Терпитунгденегнакопитунг

Хм-м, неплохо.

В дверь комнаты стучат. Дверь открывается, и на пороге стоит Джек, точно такой, каким его только что рисовало мое воображение. Мое бедное сердечко, изгнанное во френдзону, начинает колотиться, но я заставляю свое лицо принять дружелюбное платоническое выражение.

– Бумажные полотенца закончились? – слышу я собственный голос. Я иногда забываю, что у меня отменное чувство юмора, но мой ум об этом помнит.

Джек улыбается, реагируя на мою дурацкую шутку.

– Можно зайти? – Я киваю, и он проскальзывает в комнату и бесшумно закрывает за собой дверь. Сегодня на нем футболка с надписью «Новый день, старый я». Прикольно. – Ты звонила домой? – спрашивает он, заметив телефон на карточном столике.

– Ага. Маме.

– Как она? – Очень мило с его стороны спросить об этом, но уже поздно и я не понимаю, почему он до сих пор в особняке. Или он специально задержался, чтобы со мной поговорить, или поехал домой и вернулся. Как бы то ни было, у него ко мне явно важный разговор и он колеблется.

– У нее все в порядке. Много общается с моей тетей Ло – своей близкой подругой Лоис.

Он улыбается.

– Хорошо. Она, наверно, по тебе скучает. – Я киваю и пристально смотрю на него. Какие же у него прекрасные глаза! Они ничуть не хуже его прекрасных губ, и вообще, в нем все прекрасно. Кажется, мне нужно новое слово для описания Джека. У каждого писателя есть любимое слово, которое тот чрезмерно использует; у меня это «прекрасный».

– Я хочу с тобой кое о чем поговорить, – произносит он. Наконец он перешел к делу.

– Да, я знаю.

Он растерянно моргает и смотрит на меня.

– Знаешь?

– Джек, уже… – я смотрю на экран смартфона, – уже тринадцать минут первого, что даже для тебя поздно, а меня могло здесь и не оказаться, но, видимо, дело настолько срочное, что ты решил проверить. К тому же мы уже давно работаем бок о бок. Я научилась тебя читать.

Он шаловливо улыбается:

– Неужели, Эбигейл?

Теперь моя очередь растерянно хлопать глазами. Кажется, он решил со мной поиграть.

– Именно, Джек. Например, я вижу, когда Дафна достает тебя своей бесцеремонностью, а Тара-матершинница – грубостью, и как ты бесишься, когда Гордо в пятидесятый раз путает свои строчки. Я знаю, что ты хочешь скорее отснять сцену и пойти поесть, а с утра ты неработоспособен, пока не выпьешь три чашки кофе. А иногда во время съемок тебе становится смешно на нас глядя, и ты едва сдерживаешься, чтобы не прыснуть.

О боги. А ведь правда уже поздно. Зря я столько наговорила. Теперь Джек решит, что я слежу за каждым его шагом или влюбилась в него. Ведь я даже знаю, какой кофе он любит. Черный, с двумя ложками сахара. Слава богу, что не призналась, что знаю о нем даже такие подробности.

– Иногда я забываю, что Эбби и Анастасия – одно лицо, а у Анастасии очень зоркий глаз, – говорит он, и вокруг его глаз залегают смешливые морщинки. Слава богу, не сказал «иногда я забываю, что ты занимаешься журналистскими расследованиями». Он, может, и догадывается, что я пишу разоблачительную статью, но надеюсь, все же ни о чем не подозревает – а если подозревает… Боже, как же меня бесит необходимость скрываться.

Надо его отвлечь.

– Так в чем дело?

– Ах, да. – Он качает головой и выпрямляется. – Сегодня звонила Роберта. – Это не новость: он почти каждый день с ней разговаривает. – Ей очень нравятся ваши с Дэниелом сцены, она говорит, у вас с ним особая химия… – У нас с ним что?! Не думала, что я настолько хорошая актриса. – И она пересмотрела твой рейтинг… – о боже, боже, пусть это будет не то, что я думаю, – … и хочет, чтобы ты стала одной из двух финалисток.

Блин. Так я и думала. Где Кадм, бог литературного мастерства, когда он так нужен, и почему не помогает этой конкретной писательнице – мне – с ее дурацким заданием? Я на такое не подписывалась. Одна из двух финалисток – мы так не договаривались!

– Погоди, – от внезапно пришедшей в голову мысли мне вдруг становится не по себе. – А как же Бекка? – Дэниел вскружил ей голову, и если я стану одной из финалисток, что будет с ней?

– Она в полуфинальной четверке вместе с Джастиной. – Он произносит это деловитым тоном, как само собой разумеющееся. Прежде чем попасть на это шоу, я бы никогда не поверила, что можно манипулировать людьми так, как Роберта планирует манипулировать Дэниелом. То есть не планирует, а уже сманипулировала.

– Дафна по-прежнему фаворитка на роль невесты, – продолжает Джек. Ох, мало того, что сердце Бекки будет разбито, мне вдобавок придется конкурировать с Дафной. Какой ужас. Я бы предпочла избежать ее гнева, спасибо большое. – Но только если…

– Только если что? – Мой ум пытается нащупать хоть какую-то ясность в этом ужасающем повороте событий, но есть кое-что ужаснее, и я даже думать об этом не хочу.

– Если только ты… – Он резко замолкает, и я готова поставить миллион фунтов, что это из-за выражения на моем лице.

– Если только я не захочу Дэниела себе? Ты это хотел сказать?

– Я просто решил…

– Просто решил, что я, профессиональная журналистка, – тут я, конечно, загнула, я всего лишь рядовой штатный репортер, но ладно, – та, что приехала сюда делать свою работу, хотя даже не хотела участвовать в этом проекте, меня, между прочим, заставили… – Тут он морщится, но я вошла в раж и останавливаться не собираюсь. – Короче, ты решил, что я могу действительно влюбиться в напыщенного пустоголового индюка Дэниела, потому что «что»? Он симпатичный и у него денег куры не клюют? И я должна быть польщена, что такой, как Дэниел, вообще удостоил меня вниманием?

– Нет, я… это не то…

– Джек, я не Элизабет. – Жестоко так говорить о подруге, хоть это и правда, и я себя за это ненавижу. Это задание проявляет во мне черты, которые мне самой не нравятся.

Джек прищуривается. На его шее пульсирует жилка.

– Хорошо, спасибо, что прояснила, – напряженно отвечает он. – Прости, что осмелился думать о твоем счастье. – Он поворачивается к выходу. Но я не могу его отпустить – пока не могу. Что будет с Беккой?

– Джек! – Его ладонь уже на дверной ручке, но он оборачивается. – Думаешь, есть шанс, что Роберта передумает? Понимаешь, Бекка… Дэниел ей очень нравится, и… может, удастся уговорить Роберту?

Он пожимает плечами.

– Пока еще ничего не решено. Сама знаешь, как бывает – мы можем направлять Дэниела, но в конечном счете выбирать ему. – Я отмечаю, что он говорит «направлять», а не «манипулировать», но ничего не говорю. – Если не хочешь оказаться в двойке финалисток, не дай ему повод тебя удерживать.

– Точно. То есть я должна одновременно притворяться, что он мне нравится и я надеюсь, что он меня выберет, и не давать ему повод? – отвечаю я.

– Выходит, так, – говорит он. Его глаза холодны.

Он снова поворачивается к двери, но я решаю поднять еще одну больную тему, раз он здесь.

– И еще кое-что… – Его плечи напрягаются, и он снова поворачивается ко мне и смотрит на меня совсем не дружелюбно. Забавно, но именно об этом я хочу поговорить. – Мы работаем в непосредственной близости друг к другу, и между нами сформировались… – хочу сказать «дружеские отношения», но, кажется, слово неподходящее, тем более теперь. – …фамильярные отношения. – Он коротко кивает, и я собираю всю волю в кулак, чтобы произнести следующие слова. – Некоторые волчицы заметили, и…

Он прерывает меня, подняв руку.

– Я все понял. Не беспокойся.

Он снова поворачивается к выходу. В этот раз я его не останавливаю, а он даже не прощается.

Дверь за Джеком закрывается, а я смотрю на телефон на карточном столике. Я все сделала правильно. Если Джек действительно верит, что Дэниел меня интересует, значит, он совсем меня не знает и никакие мы с ним не друзья. А этот новый поворот событий… Кажется, я начинаю ненавидеть Роберту, хоть и издалека. Может, разразится торнадо и ее прихлопнет домиком, принесенным из Канзаса?

А Джек… кажется, он так расстроился, обиделся и разозлился… Все перечисленное сразу.

Но я же поступила правильно, да?