Поговаривали, что может пойти дождь, но Мария все равно зажгла свечу в крошечной часовне по дороге к древнему амфитеатру. Она помолилась, и, казалось, Бог услышал ее. Стоял прекрасный летний вечер, небо было ясным и звездным, с моря дул легкий ветерок.
Когда Марии впервые предложили спеть «Норму» в Эпидавре, она заколебалась. Она наслаждалась своей новой жизнью на «Кристине», плавая вокруг островов и лишь изредка давая концерты или записываясь.
Мария ослабила строгую самодисциплину. Она засиживалась допоздна, выпивала с Ари, и, хотя сама она не курила, ей нравился запах его сигар. Было приятно лежать на солнышке, купаться в море, пить узо в маленьких тавернах на побережье и не беспокоиться о следующем выступлении.
Когда княгиня Грейс в последний раз гостила у них на яхте, она отругала Марию за безделье: «Ты вольна использовать свой дар, Мария. Ты не пленница, как я».
Мария отмахнулась бы от ее замечания, но, услышав о предложении спеть в древнем амфитеатре Эпидавра, Ари тоже не поддержал ее сомнений.
– Ты не можешь отказаться, Мария. Это старейший театр в мире, колыбель нашей цивилизации. Подумай, как много для тебя будет значить это выступление, ведь ты гречанка. И как много будет значить для Греции, если сама Мария Каллас споет в Эпидавре.
Мария сдалась, когда Онассис предложил устроить на «Кристине» вечеринку в честь этого события.
– Я отправлюсь в круиз вокруг Киклад, пока ты будешь репетировать, и вернусь к первому спектаклю. Эту вечеринку никто не захочет пропустить. Мы пригласим премьер-министра, а также Гримальди, Аньелли и всех обычных гостей.
Мария была в восторге оттого, что он употребил слово «мы», как будто они и правда были мужем и женой. Кроме свадьбы, более публичного признания их отношений, чем эта вечеринка, и быть не могло.
Она радостно захлопала в ладоши и начала усердно заниматься.
Мария попрощалась с Ари в Афинах месяц назад и с головой ушла в репетиции. Последние две недели они проходили в самом амфитеатре. Поскольку поблизости не было гостиницы, она остановилась в местном музее, используя кабинет директора в качестве спальни и гардеробной.
Желая доказать Ари, что она еще многого стоит, Мария была готова терпеть неудобства: спала в душном музее, отказалась от ежевечерних ванн и трудилась не покладая рук, восстанавливая голос. Вскоре она начала заново открывать для себя радость полного вхождения в роль. Мария знала, что, даже если ей придется напрячься, чтобы взять верхнюю до, ее выступление будет как обычно прекрасным, а может, даже лучшим в карьере. Страсть, которую она обрела с Ари, сделала ее превосходной Нормой.
Влюбившись в Поллиона, Норма нарушила священный обет служить своему народу и богине Луне. Теперь Мария до конца прочувствовала, что значит положить призвание на алтарь любви, – ведь ради Онассиса она оставила музыку. Как и Норма, она подчинилась зову сердца; как и Норма, она знала, чем ради этого пожертвовала. Раньше она и помыслить не могла, что у нее может быть и то и другое, но сейчас, репетируя, она задалась вопросом, так ли это на самом деле. Возможно, ее репертуару не помешает чуть больше страсти – безумная любовь обогащала ее как актрису. Действительно ли нужно было выбирать между искусством и жизнью? С Титой такой дилеммы не возникало: ее голос был основой их союза.
Но с Аристо все было по-другому. Часть ее хотела лишь одного – быть его женщиной. Но другая часть мечтала снова стать примадонной и делиться своим великим даром с обожающей публикой. Если бы ребенок выжил, она бы с радостью посвятила себя малышу. Но раз судьба распорядилась иначе…
Мария распевалась перед выступлением: сначала арпеджио, затем гаммы – она пропевала все гласные звуки, разогревая мышцы лица и горла. Каждая репетиция, каждое выступление всегда начинались именно так. Да, в первые дни в Венеции она могла пропустить несколько упражнений без ущерба для голоса, но теперь она строго следила за тем, чтобы проработать каждую часть своего вокального диапазона. Она взяла верхнюю си-бемоль, почти не заметив, как пронеслась по гамме. Ей пришло в голову, что пение во многом похоже на секс: если ты расслаблена и наслаждаешься, все происходит легко, а если волнуешься и переживаешь, каждый мускул работает против тебя.
Мария ненадолго прервалась, налила стакан воды и подошла к окну, чтобы посмотреть, не появилась ли в заливе «Кристина». Заметив в бухте знакомые очертания, она с наслаждением подумала о долгой ванне, которую наконец примет вечером в своей каюте, и взяла бинокль, принадлежавший директору музея, чтобы лучше все рассмотреть.
По настоянию Онассиса она начала носить контактные линзы и теперь прекрасно ориентировалась на яхте. Мария вздохнула с облегчением, разглядев сине-белый флаг Греции и спасательную шлюпку, в которой они с Ари познали друг друга. Она собиралась опустить бинокль, как вдруг заметила что-то белое на верхней палубе – и присмотрелась повнимательнее: это была женщина в длинном вечернем платье. Она подкрутила бинокль, чтобы увеличить изображение. Фигура была слишком далеко, чтобы можно было разглядеть лицо, но, судя по позе, женщина курила.
Эта картина что-то всколыхнула в памяти Марии, но тут распорядитель сцены подал ей сигнал, что до начала осталось всего тридцать минут (в Эпидавре не было занавеса), и она забыла обо всем, кроме предстоящего выступления.
Мария решила оставить контактные линзы в импровизированной гримерной – подумала, что отчетливые лица зрителей могут сбить ее с толку. Она никогда не пела в линзах, и сейчас на карту было поставлено слишком многое, чтобы экспериментировать.
Раздался стук в дверь, и вошел распорядитель с огромным букетом красных роз. Вынимая карточку, Мария думала, что они, должно быть, от Ари, но надпись была на итальянском, а не на греческом:
Per la Divina, con amore, Franco[31].
Она обрадовалась, что Франко приехал ее послушать, но все равно была слегка разочарована.
Бруна забрала цветы и сжала руку Марии.
– Я так счастлива, что снова услышу ваше пение, мадам, – сказала она со слезами на глазах.
Мария пробиралась по коридорам музея мимо обезглавленных фигур богинь к подножию амфитеатра. Она на мгновение остановилась и прислушалась к гулу публики. Трехтысячелетний зрительный зал славился идеальной акустикой, здесь все всё прекрасно слышали. Мария уловила шепот предвкушения, твердые и мягкие слоги ее имени, рикошетом разносившиеся по амфитеатру: «Каллас, Каллас», и свистящее шипение: «Онассис, Онассис». Но здесь, в Греции, в этих звуках не было неодобрения. Здесь Мария была не любовницей Онассиса, а его верной спутницей; на своей родине два золотых грека были божествами, вознесшимися над земной моралью. Ее отец тоже пришел – не его ли смех ей послышался? Когда они были в Афинах, она познакомила его с Онассисом, и двое мужчин сразу же нашли общий язык. Они сидели в кафе на площади Синтагматос, пили бренди, курили сигары и отпускали шутки по поводу прохожих. Менегини никогда не одобрял отца Марии, возможно, опасаясь, что у него могут быть финансовые притязания к дочери. Ари же обращался с Джорджем как с равным. Они оба смеялись непристойным шуткам. И Джордж, конечно, не упрекал его за то, что Мария живет с ним во грехе. На самом деле он постоянно хвастался отношениями дочери с Онассисом.
Это выступление почтили своим присутствием премьер-министр Греции Караманлис с супругой. Из оперного мира были Гирингелли, который справился со своей жгучей обидой на Каллас, и Эльвира де Идальго. Единственной ложкой дегтя в бочке меда стала Эльза. Грейс позвонила и сказала, что госпожа Максвелл пригрозила утопиться в заливе, если ее не пригласят.
Генеральная репетиция проходила в присутствии местных жителей, которых привезли на автобусах из окрестных деревень. Большинство из них никогда раньше не ходили в оперу, но они были бесконечно счастливы воочию увидеть свою национальную героиню и послушать ее пение, пусть даже на иностранном языке.
Расположить к себе сегодняшнюю публику было куда сложнее. Она выйдет на сцену перед людьми, которые будут сравнивать эту «Норму» с ее предыдущими выступлениями и придирчиво вслушиваться в каждую ноту.
Заиграла увертюра. Стоя за кулисами и сжимая руку Бруны, Мария, как обычно, прочитала молитву. Когда хор возвестил о ее появлении, она трижды перекрестилась, шагнула на сцену и тут же отдалась волшебству этого вечера: воздух был абсолютно тих, ясное небо усыпано звездами, а когда она спела первые ноты Casta diva, вознося молитву богине Луне, на горизонте, словно по мановению волшебной палочки, показался идеальный серп месяца. Она забыла о технических трудностях партитуры и растворилась в моменте. Сегодня вечером она пела для Греции и для блестящей публики, но на самом деле она пела для Ари. Она хотела, чтобы он подпал под чары ее музыки и она унесла его за собой. Мария никогда не пела лучше – она идеально брала все ноты, наполняя их сокровенным смыслом.
После того как они вместе с неверным возлюбленным взошли на погребальный костер и оркестр сыграл заключительные аккорды, в амфитеатре воцарилась полная тишина. Затем, подобно раскату грома, грянули аплодисменты. Воздух словно наэлектризовался. Мария сбилась со счета, сколько раз ее вызывали на поклон. Обычно она точно знала количество выходов и даже относительное количество децибел оваций, но сегодня все было по-другому. Сегодня она наслаждалась не обожанием публики – хотя это придавало ей сил, – а тем, что свидетелем ее триумфа стал Онассис.
Но, в отличие от Титы, он не стоял за кулисами, и она не могла разглядеть его в размытой толпе зрителей. На мгновение она почувствовала себя неуютно. Почему она стоит здесь? Что она здесь делает? Затем снова раздались громкие аплодисменты, и она протянула руки к публике в знак благодарности.
Мария переоделась в шифоновое платье-хитон черного цвета, которое любил Ари.
Джордж Каллас присвистнул, когда она подошла к машине, которая должна была отвезти их в гавань.
– Никогда не видел тебя такой красивой!
Мария расцеловала его в обе щеки.
– Ты не встречал Ари?
Отец пожал плечами:
– Пока нет, но ты не поверишь, кто сидел рядом со мной. Попробуй угадать?
Марии задумалась, где был Ари, раз Джордж его не заметил.
– Понятия не имею. Кто же?
– Княгиня Монако, Грейс Келли! Она догадалась, что я твой отец, и заметила, что я, должно быть, очень горжусь тем, что у меня такая талантливая дочь. Она была очень дружелюбна – познакомила меня с Караманлисом, и премьер-министр сказал, что ты – гордость Греции. Я не стал напоминать о том, что ты родилась в США и у тебя американское гражданство.
Мария заглядывала ему через плечо в поисках Онассиса. Где он мог быть? Должно быть, после представления он сразу вернулся на яхту, чтобы проверить, все ли готово к вечеринке. Она почувствовала прилив любви.
Вдруг отец схватил ее за руку и сказал:
– Мария, у меня для тебя сюрприз.
У машины остановилась белокурая женщина в немного старомодном синем платье. Мария на мгновение отпрянула, думая, что это Литца, но потом поняла, что это ее сестра, а не мать.
– Kallispera[32], Мария, – тихо произнесла Джеки.
Мария внимательно посмотрела на нее. Ей было – сколько? – сорок два, на лице появились первые признаки старения и усталости от жизни, но она была все так же стройна и, несмотря на слегка устаревший наряд, элегантна. На мгновение Мария почувствовала, как в ней закипела юношеская злость: как мог отец привести Джеки и испортить ей вечер? Зачем она здесь? Чтобы перетянуть внимание на себя? Но потом она заметила ее отросшие темные корни, почувствовала укол жалости и картинно раскрыла объятия.
– Джеки!
Сестра шагнула вперед и застенчиво поцеловала ее в обе щеки.
– Ты совершенно изменилась, – сказала Джеки. – Если бы я не узнала твой голос, то не поверила бы, что это ты.
– А ты все такая же.
На мгновение воцарилась тишина. Затем Мария жестом пригласила всех в машину.
– Не хочу опоздать на свою собственную вечеринку.
Она взглянула на Джеки, когда они спускались с холма в гавань.
– Я могу найти тебе более подходящее платье. Мы сейчас одного размера, хотя ты, конечно, немного ниже ростом.
– Спасибо, Мария. Я и не думала, что мероприятие будет таким гламурным.
Джордж Каллас быстро вмешался в разговор:
– Сегодня у нас двойной праздник. Мария вошла в историю, спев в Эпидавре, а я наконец-то могу обнять обеих своих прекрасных дочерей.
Обе женщины рассмеялись и поцеловали его в щеку. Они непринужденно беседовали в тендере, который вез их на «Кристину». Вдруг подвыпивший в антракте Джордж сказал:
– Мария, ты знала, что твоя сестра тоже стала певицей? Она дала концерт в Нью-Йорке, и публика хорошо ее приняла. Кто знает, может быть, однажды я и ее послушаю в Эпидавре.
Джеки смущенно рассмеялась:
– О папа, я бы никогда не смогла спеть целую оперу.
– Нет, не смогла бы, – резко заметила Мария. – Чтобы исполнить на сцене партию Нормы, требуются огромная самоотдача и постоянные репетиции. Одно дело – давать концерт, зная, что все песни написаны в нужной тональности, и совсем другое – выступать на сцене оперного театра. Это задача не для любителя.
Джордж взял за руки обеих дочерей.
– Но Джеки и правда была хороша. Как жаль, что она не брала уроки вокала, как ты, Мария. Подумай, как была бы счастлива мама, если бы в семье появились две знаменитые певицы.
Мария убрала руку.
– Папа, я знаю, что ты говоришь от чистого сердца. И хотя у Джеки, наверное, хороший голос, у нее нет большого таланта, иначе он бы уже давно проявился. Я совершенно уверена, что мама использовала бы его так же безжалостно, как мой дар.
К облегчению всех находившихся на борту, тендер наконец подошел к корме «Кристины», и команда помогла сестрам и их отцу подняться на борт.
Мария обратилась к Бруне, которая приехала с ними:
– Отведи, пожалуйста, сестру в мою каюту и помоги ей переодеться. – А затем повернулась к Джеки: – Выбирай любые драгоценности, которые тебе понравятся, только не забудь потом их вернуть. Платье можешь оставить себе.
Джеки молча пошла за Бруной вниз по лестнице.
Джордж повернулся к Марии:
– Почему ты с ней так сурова? У тебя есть все, а у нее почти ничего. Почему бы не подбодрить ее, если она хочет петь? Вряд ли она представляет для тебя угрозу.
Мария сделала глубокий вдох. Отец был прав, но он не мог понять, каково это – быть гадким утенком рядом с сестрой-лебедем и знать, что мать всегда, всегда будет смотреть на Джеки с любовью, а на Марию – с расчетом, как бы усердно она ни занималась и какие бы роли ни исполняла.
– Возможно, ты бы все понял, если бы жил с нами в Афинах, – жестко ответила она, но затем смягчилась. – И все же я рада, что ты привел ее сегодня вечером. Мы слишком давно не виделись. Подождешь ее здесь? Мне надо найти Ари.
Мария поцеловала погрустневшего отца. Женщины в его жизни были постоянны только в одном – он всегда их разочаровывал.
Когда Мария вышла на главную палубу, которая уже была полна гостей, раздались громкие аплодисменты. Она улыбнулась в знак признательности, но продолжала искать глазами Ари. Она не видела его целый месяц, и ей хотелось лишь одного – упасть в его объятия. Мария пожалела, что на ней нет очков, но она решила не брать их на вечеринку.
Ее поздравляли княгиня Грейс и премьер-министр Греции, когда словно из ниоткуда появился Аристо и обнял ее за талию.
– Мария, agapi mou, говорят, у тебя был триумф, – сказал он, целуя ее в губы.
Мария посмотрела на него, не веря своим ушам. Первой заговорила Грейс:
– Ты не был на выступлении?
Онассис пожал плечами:
– Я был слишком занят здесь – нужно было все подготовить. – Он указал на развешанные по палубе гирлянды огней.
Караманлис кивнул:
– Я уверен, все в восторге от этой великолепной вечеринки. Жаль, если из-за нее вы не смогли посетить одно из величайших выступлений, которые я когда-либо видел.
Он слегка поклонился. Мария пришла в себя и одарила премьер-министра одним из своих фирменных грациозных жестов.
Грейс холодно посмотрела на Онассиса:
– Тебе следует нанять кого-нибудь, Ари, чтобы он занимался банкетами, а ты мог слушать, как поет Мария.
Она приложила руку к груди, словно давая клятву.
– Однажды нас всех забудут, но Мария Каллас будет бессмертна. – Онассис взял руку Марии и поцеловал ее. – Я просто хотел, чтобы твой праздник удался на славу. Ты прощаешь меня?
Марии хотелось закричать, что она пела для него и только для него, но она кивнула и улыбнулась.
– Я снова пою в пятницу, Ари, и приберегу для тебя место в зале.
Когда Грейс и Караманлис отошли и они с Ари на секунду остались наедине, она взяла его за руку.
– Я пела для тебя, Ари. Почему ты не пришел?
Ари коснулся ее щеки.
– Мне было очень страшно.
Мария растерянно посмотрела на него.
– Я боялся, вдруг у тебя не получится. – Он пожал плечами. – Я не хотел быть свидетелем твоего унижения.
– Ты думал, что меня ждет унижение?
– Скажем так, эта мысль закралась мне в голову. Мне казалось, что в последнее время ты не особо интересовалась музыкой.
– Тебе следовало больше верить в меня. Я хотела, чтобы ты увидел мой триумф.
Ари рассмеялся:
– Для этого необязательно было присутствовать в театре. Все только и говорят о том, как ты была великолепна.
Он вел Марию сквозь толпу, как королеву, откровенно наслаждаясь похвалами, которыми ее осыпали. Мария представила его Эльвире и порадовалась, когда он галантно поцеловал руку пожилой дамы и вежливо произнес:
– Знаменитая Эльвира де Идальго, которая научила Марию всему, что она умеет.
Эльвира покраснела.
– Я сделала все, что могла, но есть некоторые вещи, которым нельзя научить. К счастью, у Марии они в крови. – Она повернулась к Марии: – Сегодня ты была необычайно хороша.
Ари отошел, чтобы отчитать официантов за то, что они недостаточно быстро наполняли бокалы, а Эльвира наклонилась и прошептала на ухо бывшей ученице:
– Кажется, незамужняя жизнь тебе по душе.
Мария улыбнулась, и Эльвира сжала ее руку.
– Это было великое выступление.
По лицу Марии пробежала тень; она все еще приходила в себя после слов Онассиса о том, что он не хотел быть свидетелем ее провала.
– Я не знаю, сколько монет у меня осталось.
Эльвира посмотрела на нее с сочувствием.
– Этого никто не знает, Мария. – Она коснулась ее руки. – Но всегда лучше остановиться до того, как они совсем закончатся.
– Хотите сказать, что мне стоит уйти на покой прямо сейчас?
– После такого выступления? Конечно, нет.
– И сколько времени у меня еще есть?
Эльвира вздохнула:
– Ты сама это поймешь.
– Мадам де Идальго! – Джеки, одетая в зеленое шифоновое платье Марии, обняла пожилую женщину.
– Я слышала, ты тоже стала певицей, Джеки.
Джеки потупилась.
– Я дала пару концертов – так хотела мама, она казалась такой счастливой.
Она пожала плечами и умоляюще посмотрела на Марию.
– Нашу мать ничего не может сделать счастливой, Джеки. Ты наверняка это уже поняла? – резко спросила Мария.
– По крайней мере, я пытаюсь.
Эльвира подняла руки.
– Кажется, вам двоим есть о чем поговорить, – сказала она и ускользнула.
Мария собиралась ответить Джеки, когда появился Ари. За ним по пятам шла Эльза.
– Мария, ты не собираешься меня представить?
– Это моя сестра, Джеки. Джеки, это Аристотель Онассис и Эльза Максвелл.
– Старшая или младшая сестра? – спросила Эльза.
– Джеки старше на шесть лет, – отрезала Мария.
– Добро пожаловать на «Кристину», Джеки, – сказал Ари. – Позволь тебе что-нибудь предложить.
Он щелкнул пальцами, подзывая официанта.
– Благодарю, мистер Онассис. Я очень рада с вами познакомиться.
– Пожалуйста, зови меня Ари.
Он махнул официанту, который нес серебряный поднос с канапе.
– Вот, Джеки, попробуй. Если ты хоть немного похожа на сестру, тебе понравится икра.
Джеки взяла один бутерброд.
– Как изумительно вкусно.
– Угощайся еще.
Джеки покачала головой.
– Надо же, ты не так ненасытна, как Мария! Она запросто может съесть весь поднос, если ее не остановить.
Эльза наблюдала эту сцену со злобным блеском в глазах.
– Я слышала, что мать пишет о тебе книгу, Мария.
Мария так и застыла.
– О, я не хотела тебя шокировать. Думала, что ты уже в курсе.
Мария повернулась к Джеки:
– Ты знала?
Джеки неловко замялась:
– Она упоминала что-то о книге, но я не думала, что это всерьез. Она же так плохо владеет английским.
– О, это не проблема. Главное – хорошая история, – заметила Эльза. – Издатель найдет человека, который превратит ее в приличную прозу.
Онассис нетерпеливо отмахнулся:
– Я узнаю, сколько ей платят, а потом предложу вдвое больше, чтобы она ничего не публиковала.
Мария серьезно посмотрела на него:
– Пожалуйста, Ари, не делай этого. Мать считает, что может предавать огласке наши отношения ради наживы, и никогда не остановится.
Джеки сделала несчастное выражение лица.
– Ей и правда нелегко живется, Мария. Если бы ты посылала ей деньги каждый месяц, она бы перестала работать в магазине.
Мария не смогла удержаться от ответа:
– Почему она не должна работать? Ей всего пятьдесят пять. Я работаю, ты работаешь, Ари работает, даже Эльза работает. Хочешь сказать, что раз дочь знаменита, мать должна вести праздный образ жизни?
Эльза достала из сумочки маленькую записную книжку.
– Мария, не возражаешь, если я тебя процитирую?
Онассис выхватил блокнот у нее из рук и швырнул в море.
– Эльза, не делай глупостей.
Позади них послышалось покашливание – подошли Караманлис с супругой.
– Онассис, если позволите, я скажу несколько слов.
– Я буду очень рад.
Ари подвел премьер-министра к мостику, откуда он мог обратиться к гостям на нижней палубе.
Караманлис, крупный мужчина с густыми бровями, жестом призвал публику к тишине.
– Друзья мои, политик не может пропустить такой момент и не выступить с речью. Во-первых, я должен поблагодарить двух самых выдающихся представителей моей страны: Аристотеля Онассиса и Марию Каллас.
Мария рассеянно слушала его речь. Едва он открыл рот, она поняла, что этому человеку нравится звук собственного голоса и что говорить он может долго. Ари, напротив, пристально наблюдал за премьер-министром.
Ее взгляд переместился на другой конец палубы, где стояло большинство гостей. Мария снова вставила линзы и теперь видела достаточно четко. Она улыбнулась Франко и его другу, дизайнеру Ренцо Монджардино, но затем заметила стоявшую позади них фигуру в белом платье, и ее улыбка померкла. Она вспомнила, как эта женщина стояла на террасе дворца Гримальди и курила сигарету – ее силуэт красиво вырисовывался на фоне балюстрады. Белое платье на одно плечо подчеркивало золотистый загар, а разрез на юбке обнажал стройное бедро сестры первой леди – американской княгини Ли Радзивилл.
С ясностью, которую может породить лишь ревность, Мария поняла, что приглашение выступить в Эпидавре было на руку Ари. Пока Мария репетировала, Онассис путешествовал по Кикладам с Радзивиллами.
Караманлис все еще говорил:
– Мария Каллас, возможно, и родилась в Нью-Йорке, но мы, греки, знаем, что в глубине души она одна из нас. Она чувствует сцену, как истинная гречанка. Это делает ее величайшей оперной певицей своего поколения и, возможно, всех времен. Для меня большая честь слышать ее пение здесь, в Эпидавре, колыбели греческой цивилизации.
Все взгляды устремились на Марию, и только Ли Радзивилл смотрела на Ари.
Сердце Марии кольнуло еще одно ревнивое озарение: Ари пропустил ее выступление, чтобы остаться на яхте с Ли. Ночь была теплая, но Мария поежилась. Ари сказал, что боялся стать свидетелем ее провала, лишь для того, чтобы она смутилась и не стала с ним спорить.
Караманлис наконец закончил речь. Мария крепко обхватила себя руками, чтобы не сорваться с места. Ей пришлось довольствоваться тем, что она живо представила, как с силой проводит ногтями по стройной смуглой ноге Ли и по ее высоким скулам.
Кто-то коснулся ее руки, прервав мрачные мысли.
– Мария, я пришла попрощаться.
Сестра подняла на нее глаза, озабоченно разглаживая зеленый шифон юбки.
– Я правда могу это оставить?
– Конечно. Оно тебе идет.
– У тебя так много красивой одежды.
– Я усердно работала, чтобы получить все это.
Лицо Марии ожесточилось, но Джеки не сдавалась:
– Знаешь, когда ты вышла на сцену, я тебя почти не узнала. Трудно поверить, что когда-то мы делили с тобой спальню на улице Патиссион. Ты превратилась в самую гламурную женщину Греции и живешь на яхте с миллионером.
Мария вздохнула:
– Ты счастлива, Джеки? Ты все еще живешь с Милтоном?
Джеки кивнула:
– Но он болен. У него рак; я не знаю, сколько ему осталось.
– Мне очень жаль. Значит, ты ухаживаешь за ним, а он все равно не женится?
Джеки погрустнела.
– Милтон больше боится своей семьи, чем того, что я его покину. А я все еще люблю его, поэтому остаюсь рядом, хотя знаю, что мне давно пора двигаться дальше.
Мария заметила крошечные морщинки вокруг глаз сестры.
– Ты никогда не хотела завести детей?
– Хотела, но не как любовница, а теперь, – Джеки грациозно пожала плечами, – слишком поздно. – И она добавила: – Ты меня поразила. Я понятия не имела, что ты стала такой… Такой великолепной. У тебя всегда был чудесный голос, но сегодня я услышала совершенство.
Джеки взяла сестру за руку.
– Я пытаюсь сказать, что горжусь тобой, Мария Анна Калогеропулу.
Мария заглянула ей в глаза.
– Спасибо. Но знаешь, Джеки, быть мной непросто, даже если со стороны так не кажется. Как и ты, я живу с мужчиной, который, возможно, никогда на мне не женится. Как и ты, я люблю его так сильно, что не могу оставить. Я не знаю, как долго еще смогу петь. Да, у меня есть актерские способности, но мой голос не вечен. Кем я тогда стану? Бывшей сопрано без кольца на пальце.
Джеки слегка улыбнулась:
– Это единственное, что в тебе не изменилось, Мария. Ты всегда любила преувеличивать. Ты никогда не будешь бывшей. Неважно, поешь ты или нет, ты всегда останешься Марией Каллас.
В конце вечера, оставшись наедине в каюте, Мария и Ари настороженно переглянулись, как два боксера, оценивающие замах противника, а затем яростно набросились друг на друга и занялись любовью с первобытным, свирепым неистовством. Онассис толкнул Марию на кровать лицом вниз и резко вошел сзади. Она ахнула от неожиданности и боли, но он не обратил на это никакого внимания. Кончив, он развернул ее к себе и впился непроницаемым взглядом темных глаз.
– Может, ты и великая певица, но здесь я могу делать с тобой все, что захочу.
Мария знала, что ей следовало запротестовать, сказать, что она ему не принадлежит, но она чувствовала непривычную пассивность, будто из нее выкачали все эмоции. Она думала лишь о стройном теле американской княгини. Эта женщина лежала здесь, в их постели, или Ари отвел ее в спасательную шлюпку? А может, он еще не переспал с ней и ждал подходящего момента?
– Ты не говорил, что пригласил в круиз Радзивиллов.
Онассис улыбнулся:
– Это вышло случайно. Я ждал Гарбо, но она внезапно отказалась, а эти заштатные аристократы всегда готовы принять приглашение в последнюю минуту. Думаю, у княгини большие аппетиты, и бедный Сташ понимает, что она ему не по карману.
Он сказал это так спокойно, что она засомневалась, не начались ли у нее галлюцинации.
– Лучше бы я их не звал – Ли не может разговаривать ни о чем, кроме американской политики.
Его голос звучал совершенно искренне, и гнев Марии начал угасать. Она беспечно заметила:
– Ли не похожа на человека, который увлечен политикой.
– Именно так, но у нее есть личный интерес – ее сестра. Думаю, она собирается прочно обосноваться в Белом доме.
Мария коснулась щеки Аристо.
– Мне так сильно тебя не хватало.
– А мне тебя.
Он наклонился и нежно поцеловал ее в губы.
– В пятницу я приду послушать, как ты поешь.
Мария кивнула и притянула его к себе.