Мария открыла глаза – ее окружала умиротворяющая белизна. Потом она услышала голос Бруны и увидела на ее круглом лице невыразимую печаль.
– О мадам…
Мария почувствовала, как что-то мокрое упало ей на щеку. Бруна расплакалась при ней лишь однажды – когда она подстриглась. Что произошло?
Вдруг она вспомнила причину слез своей горничной, и ее захлестнула волна отчаяния.
Она уже несколько недель не выходила из квартиры. К Рождеству скрывать беременность стало невозможно: спрятать округлившийся живот можно было, лишь закутавшись в норковую шубу. Она заперлась в квартире с Бруной и каждый вечер ждала звонка Аристо, который отправился с Черчиллями в круиз по Карибскому морю.
Мария ненавидела разлуку с ним, но испытывала облегчение оттого, что он не видел, как меняется ее тело. Ей нравилась налившаяся грудь, но смотреть на отекшие лодыжки было совершенно невыносимо. Она располнела и казалась себе похожей на ту девушку из Вероны, весившую сто килограммов. Шли недели, ей требовалось все меньше и меньше воды, чтобы наполнить ванну. Неуклюже передвигаясь по квартире, Мария недоумевала, как она могла играть на сцене в таком весе. Только музыка спасала ее от сумрака зимы. Рядом с Аристо ей было трудно заниматься вокалом, но теперь, когда он уехал, она вернулась к прежнему распорядку и часами просиживала за пианино. Она и забыла, с каким удовольствием можно петь только для себя. Как приятно пробегаться по репертуару, не испытывая липкого страха, с которым она жила каждый день с того ужасного вечера в Риме. В те недели ее единственными слушателями были она сама и, конечно же, малыш, который бодро толкался, пока она пела.
Бруна всем рассказывала, что Мария подхватила инфекцию дыхательных путей и что врач прописал ей постельный режим. Это не помешало ее друзьям – а однажды и Менегини – заходить в гости. Но Бруна охраняла ее как цербер и никого не впускала. Когда Мария услышала голос Менегини за дверью, у нее возникло искушение выйти и показать ему «подарок» Аристо. Но минутное удовлетворение не стоило скандала и, конечно, возможности того, что Тита заявит права на ребенка. Закончив заниматься, она прослушивала свои записи и отвечала на письма. После того как роман с Онассисом стал достоянием таблоидов, она получила письмо от Эльвиры. Ее наставница знала, что Мария оставит мужа только ради большой любви:
Я рада, что ты обрела это чувство, дорогая Мария. Сцена не должна быть единственным местом, где тебя любят.
В дни карнавала перед Великим постом она в первый раз почувствовала боль, но не придала этому значения, ведь ей предстояло родить только через шесть недель. Мария лежала в постели, слушая звуки гулянья и взрывы фейерверков, когда боль вернулась. Она попросила Бруну вызвать врача. Час спустя ее везли в операционную.
– Мы сделали все возможное, но легкие младенца были недостаточно развиты, и он не смог дышать самостоятельно.
Мария вгляделась в доброе лицо доктора:
– Он плакал?
Доктор покачал головой:
– Нет, он не сделал ни вдоха.
– Я хочу его увидеть.
Доктор встревожился:
– Я бы не советовал этого делать, мадам Каллас. Вы перенесли серьезную операцию, вам нужно восстановиться.
Но Мария была непреклонна.
Монахиня с нарисованным пеплом крестом на лбу принесла сверток. Мария протянула руки, но монахиня не подошла ближе и позволила лишь взглянуть на мертвого младенца. Мария всматривалась в крошечное ангельское личико с опущенными веками – ее малыш никогда не увидит света. Она дотронулась пальцем до его щеки: она была прохладной, но еще до конца не остыла. На мгновение она зажмурилась, а когда открыла глаза, ребенка уже унесли.
В тот вечер она сказала по телефону Аристо, что их сын был очень похож на своего отца. В трубке раздался звук, похожий на всхлипывание.
– Я приеду, как только смогу, agapi mou, – сказал он. – Не хочу оставлять тебя одну.
Она зарыдала, и Бруна отобрала телефон. С улицы доносился скорбный колокольный звон в честь Пепельной среды – дня начала Великого поста.
Аристо вернулся неделю спустя, с карманами, полными бриллиантов.
– Мое подношение тебе, моя дорогая, – сказал он, осыпая ее драгоценными камнями.
Затем он лег рядом и попросил все ему рассказать.
– Я хочу прочувствовать каждую секунду.
Мария рассказала, как толкался ребенок, когда она пела, о фейерверках, взрывавшихся на улице, когда началась боль, о кресте на лбу монахини, о крошечном личике и навечно закрытых глазах. Аристо внимательно слушал. Когда она закончила, он перекрестился как католик, слева направо.
– Где его похоронили?
– Бруна знает. Я не смогла… – У нее перехватило дыхание.
– Я схожу. За нас двоих, – сказал Ари.
Она проплакала всю ночь, а он обнимал ее, гладил по голове и обещал отвезти на «Кристине» на греческие острова, как только ей станет лучше. Мария чувствовала тепло его тела и силу горячих рук.
Когда она вернулась в свою квартиру, Ари сказал, что он убедил Тину дать ему развод, а значит, через месяц все должно было закончиться.
– Конечно, она заявила прессе, что ей не нужны деньги. Но это не так. Один адвокат обошелся мне в миллион долларов. Представляешь?
Мария ничего не ответила. Она подумала о том, что, если бы ребенок не появился раньше срока, Ари мог бы жениться на ней до его рождения.
Она вспомнила, как Менегини проклял их обоих, и прикусила губу. Потом она подумала о драгоценностях, которые дарил ей Тита, а когда они расстались, потребовал вернуть большую часть, хотя он платил за них ее деньгами. Нет, проклятие такого ничтожного мужчины было пустым звуком.
И все же порой она просыпалась в холодном поту от мысли, что смерть ребенка стала наказанием за то, что она нарушила брачные обеты. Однажды свидетелем этого стал Ари – она прижалась к нему, дрожа от страха, а он пытался разобрать смысл ее слов.
– Нет, нет, Мария. Не надо так думать. Сама судьба свела нас вместе.
– Тогда почему умер ребенок?
Он на мгновение замолчал.
– Возможно, этому просто не суждено было случиться. Может быть, Господь хочет, чтобы мы были любовниками, а не родителями.
Мария с непониманием взглянула на него.
– Мы часто занимались любовью. Помнишь тот раз на Скорпиосе, у маслины? Когда Тина была беременна, я ее пальцем не трогал, но с тобой… Я не мог держать себя в руках. Возможно, нам не дано иметь и то и другое.
Мария напряглась в его объятиях.
– Думаешь, именно поэтому ребенок…
– Я не знаю, Мария, – ответил он с ноткой ожесточения в голосе. – Я просто размышлял о том, можно ли любовникам иметь детей.
Эта мысль преследовала Марию. Она думала, что так или иначе виновата в смерти ребенка. Она спела слишком много опер и знала, что такие трагедии неслучайны. Это было наказанием за то, что она слишком сильно любила Онассиса? За то, что делила свое тело между ним и ребенком? Она с ужасом поняла, что права.
Ари горевал, но не разделял тяжести ее утраты. Он хотел ее как женщину, как любовницу, но не как мать своих детей. И она начала понимать, что в качестве жены он ее тоже не рассматривал. Онассис мало интересовался попытками Марии развестись с Менегини. Получить в Италии развод можно было, только аннулировав брак, а для этого требовалось согласие Титы. Когда она пыталась обсудить трудности своего положения с Ари, он всегда советовал ей немного подождать.
– Менегини успокоится, и тогда мы найдем, как его убедить. Ни один уважающий себя мужчина не захочет вечно играть роль брошенного мужа. Забудь об этом на несколько месяцев. Он кого-нибудь встретит и посмотрит на ситуацию по-другому. Да и к чему спешить? Разве мы не счастливы?
Мария не могла этого отрицать. Несмотря на горе, в мире Онассиса она чувствовала себя как в защитном коконе. Он любил ее, желал ее, шептал ей нежности по-гречески – за всю жизнь у нее не было человека ближе. Но Мария не хотела быть любовницей – она хотела стать его женой. Когда она заговаривала об этом, Ари пожимал плечами и отвечал: «Мария, любовь моя, разве мало того, что мы вместе? Если бы мы были женаты, у меня могло бы возникнуть искушение завести другую».