В их последнюю ночь на «Кристине» Мария сидела перед зеркалом за туалетным столиком и расчесывала волосы. Вошел Аристо, и она протянула ему щетку. Он с удивлением посмотрел на нее.
– Так приятно, когда меня причесывают.
Он начал водить по ее темным волосам, спускавшимся ниже лопаток. Сделав несколько взмахов, он отступил назад и посмотрел на нее в зеркало.
– Почему бы тебе не подстричься? Коса до пояса, как у греческой бабушки, – это старомодно.
Настал черед Марии удивиться. Она гордилась своей шевелюрой.
– У меня всегда были длинные волосы.
– Тем больше причин их обрезать. Удиви весь мир.
– Тебе не кажется, что я уже это сделала?
Аристо пожал плечами:
– Новый мужчина, новая стрижка. Звучит логично.
– Тебе правда хочется, чтобы я подстриглась?
– Правда. Ты будешь выглядеть моложе и современнее.
– Я думала, они тебе нравятся, – не удержалась Мария.
– Нравятся, но я не хочу, чтобы ты была похожа на пожилую крестьянку.
Мария взяла его за руку.
– Как скажешь. Ты же знаешь, я хочу лишь одного – чтобы ты был счастлив.
Аристо посмотрел на нее в зеркало.
– Это действительно все, чего ты хочешь?
Мария кивнула.
Аристо положил руку ей на плечо.
– Тогда, может быть, стоит подумать… об аборте? Этот ребенок появился в слишком неподходящее время для нас обоих. Мы могли бы попробовать еще раз, когда все будет не так сложно. Если ты родишь сейчас, разразится грандиозный скандал. Я думаю о тебе, Мария. Представь, как это повлияет на твою карьеру.
Осознав смысл его слов, Мария похолодела от ужаса. Она отчаянно замотала головой:
– Я не сделаю этого, Ари. Ты как-то сказал, что нас свела сама судьба. А я считаю, что сама судьба подарила мне ребенка. Если ты против, я воспитаю его сама, но не убью малыша лишь потому, что он доставит неудобства.
Онассис поднял руки в знак протеста.
– Не стоит устраивать мелодраму. Какой у тебя срок? Около девяти недель? Это очень простая процедура.
Мария зажала руками уши.
– Я больше не хочу ничего слышать.
Ари пожал плечами:
– Если так, я, конечно, поддержу тебя. Я просто хотел удостовериться, что ты отдаешь себе отчет в своих действиях.
– Я точно знаю, что делаю, и собираюсь родить этого ребенка.
Она посмотрела на него с такой яростью, что он отступил назад и поднял руки, словно она наставила на него пистолет.
– Прости, Мария. Я не хочу тебя расстраивать. Конечно, поступай как хочешь. Я ведь тоже не против иметь от тебя ребенка. Просто было бы лучше, если бы это случилось не сейчас.
Мария ничего не ответила. Впервые с той ночи в спасательной шлюпке она задалась вопросом, не совершила ли ошибку.
Аристо увидел, как изменилось ее лицо, и понял, что зашел слишком далеко.
– Прости меня за то, что не сразу осознал, как много для тебя значит этот ребенок.
Он обнял ее, но она осталась неподвижной как статуя.
– Пожалуйста, Мария, скажи, что прощаешь меня.
Она не шевельнулась.
– Я бизнесмен, Мария. Я привык рассматривать все варианты. Это у меня в крови. Но я также умею признавать ошибки.
Она не могла не заметить волнения в его голосе и потихоньку начала оттаивать в его объятиях.
– Ребенок – это не деловой контракт, Ари.
– Я знаю, agapi mou. Прости за то, что заговорил как американец. – Он поцеловал ее в шею и обнял за талию. – Что мне сделать, чтобы ты забыла этот разговор? Хочешь потанцевать? Мы можем слетать в Афины на Piaggio.
Она отстранилась и взглянула на него. Как он мог говорить о танцах? Улыбка Аристо погасла, и он упал перед ней на колени.
– Я забыл, что твоя святая покровительница – Дева Мария, Благословенная в женах. Конечно, ты не сможешь отказаться от ребенка – это твое право по рождению, твоя судьба. Умоляю, Мария, прости меня.
Мария выждала мгновение – она так же медлила перед тем, как схватить кинжал во втором акте «Тоски» и вонзить его в сердце Скарпиа. Сможет ли она простить его? На мгновение ей показалось, что земля уходит у нее из-под ног.
– Прошу тебя!
Мария положила длинные белые кисти ему на голову и притянула к себе, прижимая к тому месту, где рос ребенок. Он поднял ее ночную рубашку и стал целовать живот.
– Прости, малыш. Ты заслуживаешь лучшего отца. Зато твоя мать – настоящая тигрица.
Он начал целовать ее бедра, и горькая обида Марии отступила. Он знал, как заставить ее забыть обо всем на свете. Вначале она думала, что любила Менегини: ей нравилось лежать рядом с ним, ощущать тепло его тела и руку, которая всегда была готова сжать ее ладонь. Но это была теплота, а не любовь. То, что она чувствовала к Онассису, раньше появлялось, только когда она пела. Теперь она понимала, почему Джильда охотно заняла место своего возлюбленного герцога и подставила грудь под кинжал Спарафучиле в «Риголетто». Она тоже отдала бы жизнь за Онассиса. Единственное, чем она не смогла бы пожертвовать, был ребенок.
Позже, когда она лежала в его объятиях, он попросил ее что-нибудь спеть, и она начала напевать греческую народную песню, которую слышала от отца в Вашингтон-Хайтс. Она пыталась петь пианиссимо, но вскоре перешла на форте, и в каюте задребезжали иллюминаторы.
Аристо расхохотался:
– О Мария, в тебе кроется невероятная мощь! Ты вряд ли сможешь петь колыбельные.
– Ради ребенка я сделаю все что угодно, но это будет непросто. Мне нужно пошуметь, чтобы почувствовать себя сильной.
– Тебе необязательно для этого петь, agapi mou, – ответил от мягким бархатным голосом, словно убаюкивая ребенка.
Расставаться было тяжело, но Онассису предстояло уладить дела с Тиной, которая подала на развод. А ей – петь «Медею» в американском Далласе. Сев в самолет, она обнаружила на соседнем кресле огромный букет красных роз. На карточке по-гречески было написано:
Моей Марии от ее Ари.
Выступление в Далласе было триумфальным. Она знала, что никогда не играла лучше, даже несмотря на посредственные декорации и безвкусные костюмы. Ее голос ни разу не дрогнул, и, даже если бы это случилось, никто бы ничего не заметил. Зрители как завороженные следили за трагедией Медеи: сможет ли она убить детей, чтобы отомстить их отцу, ради которого предала родину?
Два последних выступления пришлось отменить из-за суда с Титой. Конечно, он попытался забрать все, но судья отклонил его претензии на ее гонорары, отдал ей квартиру в Милане и все ее драгоценности.
Победа над Менегини еще больше укрепила ее решимость угодить Онассису. Она села в парикмахерское кресло и попросила стилиста Фредо сделать ей короткую стрижку.
Тот был в полном смятении.
– Но у мадам такие красивые волосы.
– Они меня старят. Короткая стрижка сделает меня моложе и свежее.
Парикмахер горько вздохнул:
– Может быть, кого-то другого – да, но вы, мадам – божественная Каллас. Вам не нужно выглядеть моложе или свежее; вы – единственная и неповторимая.
Мария подняла руку.
– Я уже решилась, Фредо. Поверьте, у меня на это есть веская причина.
Фредо, всю жизнь выслушивавший влюбленных женщин, мгновенно все понял.
– В таком случае, мадам Каллас, я исполню вашу просьбу. Но никакая стрижка не сделает вас красивее, чем вы есть.
Мария послала ему в зеркало воздушный поцелуй.
Когда Фредо взял ножницы, Мария зажмурилась. Она суеверно сравнила себя с Самсоном. Неужели она отдавала нечто большее, чем просто волосы? Она открыла глаза только тогда, когда Фредо выключил фен.
– Allora![29] – сказал он.
Мария посмотрела на женщину, отражавшуюся в зеркале, и испытала шок. Ее волосы, подстриженные в пышный боб, едва доходили до плеч. Она с ужасом поняла, что, если не считать цвета, именно такую прическу предпочитала Тина Онассис.
Мария нервно вдохнула, и Фредо коснулся ее плеча.
– Вы узнаете себя?
– Не совсем, но думаю, что это выглядит шикарно.
Так оно и было. Только рост и манера держаться напоминали, что она – Каллас. Коротко стриженная Мария перестала быть оперной дивой, она превратилась в модницу. Именно такие женщины появлялись под руку с Аристотелем Онассисом.
Когда она переступила порог квартиры, встречавшая ее Бруна разрыдалась.
– О мадам, что вы наделали?