Море было по-прежнему спокойным. У самого берега вода приобретала цвет ярчайшей бирюзы – такое Мария видела только в Греции. Даже в октябре солнце грело ее обнаженные плечи, и она наслаждалась прохладным бризом, когда «Кристина» курсировала вдоль береговой линии. Они отправились в круиз по Ионическим островам на западной стороне Пелопоннеса.
– Вот он, Мария.
Ари указал через плечо на скалистый выступ на горизонте. Мария достала очки из кармана юбки, чтобы лучше видеть.
– Он называется Скорпиос – его форма изгибается, как хвост скорпиона.
Мария вгляделась в остров перед собой. Его склоны были покрыты оливковыми деревьями и березами – их серебристая зелень выделялась на фоне коричневой земли и серых скал.
– Там кто-нибудь живет?
– Пока нет. Разве что несколько коз. Но они всего лишь арендаторы.
Мария рассмеялась.
Когда яхта миновала мыс на одном конце острова, Онассис показал рукой на уединенную бухту.
– Смотри! Идеальная природная гавань.
Он повернулся к одному из матросов.
– Пусть капитан бросит якорь – я хочу сойти на берег, – сказал он, а затем обратился к Марии: – Пойдем оглядимся?
Она спустилась в каюту за обувью и мельком взглянула на себя в зеркало. На ней был белый купальник и льняная туника. Кожа казалась темно-коричневой от загара, волосы вились от влажности. Увидев ее сейчас, Ален бы в отчаянии воздел руки к небу – она совсем не походила на примадонну и определенно округлилась. Но она улыбнулась своему отражению, потому что выглядела именно так, как чувствовала себя, – восторженно счастливой. Последние несколько недель с Ари были самыми прекрасными за все ее тридцать шесть лет. Здесь, на «Кристине», они не разлучались ни днем ни ночью. Ей казалось, что по ее венам текло электричество, а не кровь. Стоило Онассису дотронуться до ее плеча или слегка коснуться руки, как ее тело вспыхивало от желания. Он называл ее ненасытной, но Мария ничего не могла с собой поделать: она все время его хотела, ей приходилось собирать всю волю в кулак, чтобы не бегать за ним по лодке, как пудель Той. Она никогда не испытывала ничего подобного. На сцене Мария, безусловно, показывала все оттенки страсти – все это читалось в музыке. Но сейчас она без нот понимала свои чувства. Каждый раз, когда он награждал ее пиратской улыбкой, она трепетала.
С тех пор как начался ее роман с Онассисом, Мария пела только один раз – давала концерт в дождливом испанском городке Бильбао. Она хотела все отменить, но тогда бы поползли слухи о завершении ее карьеры. Тита с удовольствием играл роль оскорбленного супруга. Он дал пресс-конференцию, во время которой назвал ее Медеей и сравнил Онассиса с Гитлером. Мария хотела подать в суд за клевету, но Ари лишь рассмеялся. «Он выставляет себя на посмешище, – сказал он. – Наша лучшая тактика – не обращать внимания».
Из-за громогласных страданий Менегини Мария и Онассис не могли вместе появляться на публике, поэтому они уединились на «Кристине». Ари предложил поехать с ней в Бильбао, но Мария отказалась. Конечно, она хотела быть рядом с любимым, но понимала, что он встанет между ней и зрителями. Концерт прошел без особого успеха. Выходя на сцену, Мария осознавала, что слишком расслабилась, и не чувствовала напряжения, помогавшего ей полностью выкладываться на сцене. Она забросила занятия вокалом, но настоящая проблема заключалась в том, что впервые в жизни она совершенно не стремилась покорить публику. Ее пение было прекрасным, она расставила все нужные акценты, но зрители чувствовали, что она отдает им не всю себя. Были и аплодисменты, и цветы, но, когда она закончила петь, не последовало момента ошеломленной тишины, к которому она привыкла. Отзывы в прессе были прохладными, некоторые журналисты обвиняли ее в том, что она предпочла музыке прожигание жизни в компании Онассиса. Мария никак не отреагировала на критику, понимая, что та была справедливой. Она пренебрегала музыкой ради Ари, но это была достойная цена.
На следующее утро после концерта ее затошнило. Она подумала, что дело в галисийских моллюсках, которыми ее угощали на ужине. Увидев, что Мария склонилась над унитазом, Бруна спросила, помнит ли она дату последней менструации.
Аристо ждал на палубе. Море между яхтой и берегом поражало богатством оттенков, от темно-винного до ярко-бирюзового.
– Ари, давай доплывем до берега? А обратно нас заберет лодка.
Мария не стала дожидаться ответа, прошла на корму и прыгнула.
Когда она вынырнула, чтобы глотнуть воздуха, Аристо уже плыл рядом, рассекая морскую гладь быстрым кролем. Она наслаждалась бодрящими волнами. Вода была еще теплая и очень прозрачная – на дне отчетливо виднелись желтые соцветия средиземноморских кораллов.
Онассис первым добрался до полоски белого песка и постоял на пляже, осматривая свое новое королевство.
Блаженную тишину нарушали лишь шум прибоя и блеяние диких коз.
– Как тебе? – спросил Ари.
Мария поцеловала его.
– Просто идеально.
– Думаю, дом нужно построить вон там, на вершине холма, чтобы отовсюду было видно море.
Мария взглянула на участок голой земли между деревьями. Оттуда открывался бы потрясающий вид.
– А здесь, на пляже, я сооружу часовню. – Он удовлетворенно огляделся и продолжил: – Бабушка Гефсимана очень гордилась бы мной. У меня будет своя часовня! А вокруг я посажу деревья, которые она любила.
Мария решила, что пора рассказать Аристо о своем секрете – лучшего времени и придумать было нельзя.
– Надеюсь, часовню построят быстро, – сказала она.
Ари посмотрел на нее, пытаясь понять, что она имеет в виду. А потом нахмурился:
– Мария, мы оба все еще женаты. Думаю, еще слишком рано планировать свадьбу.
Мария покачала головой:
– Не свадьбу – крестины.
Онассис застыл на месте.
– У меня будет ребенок, Ари.
Она положила голову ему на грудь и услышала, как заколотилось его сердце.
– Ребенок, – монотонно проговорил он.
Мария продолжила:
– Я всегда мечтала, что однажды стану матерью, но не верила, что это произойдет. И вот внутри меня растет твой малыш.
Она опустилась на камень и жестом пригласила Ари сесть рядом.
– Мы можем назвать его Сократом в честь твоего отца.
Аристо похлопал себя по бокам в поисках сигарет, но потом понял, что на нем одни плавки, и махнул в сторону «Кристины», чтобы подогнали тендер. Только открыв пачку привезенных сигарет и закурив, он ответил:
– Ты уверена?
Мария кивнула:
– Должно быть, это случилось в тот первый раз в спасательной шлюпке.
Ари присел рядом.
– Это будет непросто, Мария.
Она услышала опасения в его голосе.
– Разве ты не рад? – спросила она.
– Я рад за тебя, если ты так хочешь ребенка, но я этого не ожидал.
– Как и я. Это судьба, Аристо.
Он на мгновение закрыл глаза.
– Ты кому-нибудь сказала?
Мария покачала головой:
– Конечно нет. Знает только Бруна.
– Мы должны держать это в секрете. Не представляю, что сделает Тина, если узнает. Не говоря уже о твоем муже. Это сильно все осложняет.
Мария подобрала округлый камешек и бросила в воду. Совсем не так она представляла этот разговор. Она не понимала, почему Ари продолжает говорить о проблемах, когда сам факт ее беременности был чудом.
Он затушил сигарету, обнял ее и, словно услышав ее мысли, сказал:
– Помни, у меня уже есть двое детей, agapi mou. Им непросто из-за нашего расставания с Тиной, а эта новость станет еще одним потрясением.
– Ари, ты же знаешь, я сделаю все, что в моих силах, чтобы твои дети были счастливы. Особенно Кристина. Она очень похожа на меня в юности – такой же гадкий утенок. Я могла бы помочь ей почувствовать себя лебедем.
Ари сжал ее руку.
– Думаю, будет лучше, если мы снимем дом где-нибудь в Швейцарии, чтобы ты там родила. А когда все станет проще, мы решим, что делать дальше.
Мария прильнула к нему.
– Я хочу этого ребенка, потому что он наш.
Ари мгновение молчал, а потом закурил еще одну сигарету и ухмыльнулся.
– А вдруг у него будет мой голос и твое зрение?
Мария рассмеялась:
– Или мои ноги и твоя волосатая грудь?
Ари положил руку ей на бедро.
– Мне нравятся твои крепкие крестьянские ноги. Очень нравятся. – Он встал и взял ее за руку. – Пойдем поищем маслину.
– Но мы и так в оливковой роще…
– Я думаю об особенной маслине, – сказал он, карабкаясь вверх по каменистому склону и увлекая Марию за собой.
Когда они добрались до вершины холма, он указал на особенно крепкое дерево, которому, казалось, было несколько сотен лет, оставшееся с тех времен, когда остров был обитаем. Аристо одобрительно похлопал его по стволу.
– На пне такого же дерева Одиссей соорудил свое ложе. – Он широко улыбнулся. – Освятим его?
Он прижал ее спиной к древней маслине и начал стягивать купальник. Мария закинула руки за голову и держалась за ветки, а он целовал ей грудь, пупок и лоно, пока она не начала по-гречески умолять его трахнуть ее, – и он взял ее с такой силой, что на ее коже до вечера оставались следы от коры. Но она не чувствовала боли – только острое наслаждение – и думала о том, что однажды он построит здесь для нее дом.
– Я так счастлива, – прошептала она, когда они лежали рядом на голой земле и смотрели на небо сквозь листву.
– Хорошо.
– Ты действительно собираешься соорудить ложе на пне маслины, как Одиссей?
– Конечно. А тебе придется верно ждать меня следующие двадцать лет, пока я буду сражаться с троянцами.
– Я всегда буду тебе верна, Ари. Ты мой единственный желанный мужчина.
– Еще бы!
Когда они пробирались обратно сквозь кустарник к тому месту, где ждала лодка, Ари остановился и сказал:
– Обещай, что сохранишь все в секрете.
Он так серьезно на нее посмотрел, что Мария перекрестилась и ответила:
– Я обещаю никому не рассказывать.
– Даже матери.
Мария рассмеялась:
– Я не разговаривала с ней шесть лет.
Ари не улыбнулся в ответ.
– А Бруне можно доверять?
– Полностью.
Он на мгновение задумался, а потом добавил:
– Пока живот не округлился, старайся вести себя как обычно. Лучший способ что-то спрятать – держать это у всех на виду. Я позабочусь о том, чтобы врачи тоже хранили все в тайне.
В словах Онассиса звучала напористость, которую Мария замечала лишь в случайно услышанных разговорах с деловыми партнерами, – в такие моменты привычная беззаботная веселость его тона сменялась сосредоточенным стаккато.
– От пения мои брюшные мышцы превратились в броню – еще несколько месяцев ничего не будет видно.
– Вот и хорошо. К тому времени мы уже все устроим, – кивнул он.
– Представляешь, однажды наш ребенок будет играть на этом пляже, – сказала Мария.
Но Онассис уже шел по воде к тендеру.
Той ночью Мария лежала в постели и ждала, пока Ари закончит деловые звонки в Америку. Она представила себе часовню, которую он построит на Скорпиосе, – простое бело-голубое здание с маленькой колокольней. Он пока не предложил ей руку и сердце, но ведь они оба все еще были несвободны. В Италии развод был незаконен, но Мария знала, что этот запрет можно обойти, и верила, что Ари способен совершить невозможное. Жаль, что малыш, скорее всего, родится вне брака, но разве можно отложить чудо? Этого младенца сотворил Господь, и вряд ли его появление на свет могло считаться грехом. Мария понимала, почему Аристо хотел сохранить все в секрете. Она подумала, что сказала бы ее мать о незаконнорожденном ребенке, и содрогнулась. Когда журналисты спросили Литцу о распавшемся браке ее дочери, она ответила: «Мария оставила мужа точно так же, как оставила меня, – не сказав ни слова и ни разу не оглянувшись. Она чудовище, которое думает только о себе».
Мария попросила Литцу поехать с ней в турне по Южной Америке в качестве компаньонки, пока Тита улаживал дела в Вероне.
В те дни она все еще пыталась осчастливить мать. В Буэнос-Айресе она купила Литце золотые часы, в Рио-де-Жанейро – сумочку из крокодиловой кожи. В Мехико Литца заявила, что не сможет пережить еще одну нью-йоркскую зиму без шубы. Мария попросила консьержа порекомендовать меховщика, и их отвезли в небольшой бутик в престижном квартале Поланко.
Стояла теплая погода, обе женщины были одеты в летние платья, но в магазине было прохладно и пахло камфарой. Продавщица была уроженкой Вены, перебравшейся в Мехико после войны. Она сразу узнала Марию и восхитилась тем, что великая оперная дива и ее мать зашли в ее скромный магазин. Посланная за закусками горничная с большой торжественностью подала кофе с пирожными. Продавщица сказала, что ей выпала честь послушать, как Мария поет «Тоску» в оперном театре, и это вернуло ее в дни юности, когда она ходила в Венскую оперу два-три раза в неделю.
Затем она изящно повернулась к Литце и вежливо заметила, что мадам, должно быть, очень гордится дочерью, хотя трудно поверить, что столь молодая женщина может быть ее матерью. Если бы она увидела их на улице, то приняла бы за сестер.
Литца с улыбкой приняла комплимент и завела знакомую песню:
– Услышав голос Марии, я решила сделать все возможное, чтобы раскрыть ее талант. Было нелегко, но матери приходится жертвовать собой, чтобы сбылись мечты ее дочери.
Продавщица кивнула:
– Мы, матери, готовы на все ради наших детей.
– Я помню, как голодала во время войны, чтобы Мария могла поесть.
От жары у Марии отекли ноги. Она недовольно взглянула на точеные лодыжки Литцы и нетерпеливо сказала:
– Мама, давай уже что-нибудь примерим. Через несколько часов мне надо быть в театре.
Продавщица поняла намек и вернулась с несколькими шубами.
Литца любовалась своим отражением в зеркале в обрамлении лисы, соболя, норки и даже оцелота. Она покрутилась и гордо надула губки, когда продавщица восхитилась ее модельными пропорциями.
– Какой непростой выбор, gnädige Frau[27], вы во всем выглядите sehr schön[28].
Мария посмотрела на часы. Ноги сильно распухли, надо было поскорее отправиться в театр, чтобы привести себя в порядок перед спектаклем. Она посмотрела на мать и твердо сказала:
– Думаю, нужно взять норковую шубу с рукавами «летучая мышь».
Литца покрутила носом.
– Она прекрасна, но как насчет каракуля, отороченного лисой? – спросила она, накинув шубу и подняв воротник, как звезда немого кино.
Мария поняла, что есть только один способ выбраться из магазина.
– Хорошо, давай возьмем обе.
Продавщица всплеснула руками.
– О, gnädige Frau, как вам повезло иметь такую щедрую и талантливую дочь.
Мария скромно кивнула и посмотрела на свою мать, надеясь увидеть хоть какое-то подобие радости. Но Литца не казалась благодарной или даже довольной. Она поглаживала белую лисью горжетку.
– Это очень пошло бы Джеки, правда? У нее такие красивые шея и плечи. Несправедливо, что у тебя так много хороших вещей, а сестре достаются лишь твои обноски, – заметила она с укором.
Мария почувствовала прилив негодования.
– Эти обноски были от Dior!
– И все же есть разница между новой и поношенной одеждой, – пожала плечами Литца и протянула ей горжетку. – Она просто идеальна для Джеки.
В голове Марии что-то щелкнуло. Она вдруг ясно поняла: что бы она ни делала для матери, этого никогда не будет достаточно. Она могла бы завалить ее мехами и одеждой от-кутюр и буквально купать в шампанском в номерах люкс, но ничто и никогда не компенсирует того, что знаменитостью была Мария, а не сама Литца. Всю жизнь она чувствовала бремя самопожертвования матери, которая недоедала и страдала в разрушенных войной Афинах ради карьеры дочери; но теперь, в этой пропахшей нафталином комнате, она осознала, что Литца никогда не удовлетворится ролью родителя звездного ребенка – она сама хотела быть в центре внимания. Хуже всего было то, что Мария собиралась купить ей две шубы, а она думала только о Джеки.
Именно старшая дочь, с ее стройными лодыжками, светлыми волосами и непринужденной улыбкой, была маминой любимицей, несмотря на то что она ничего не добилась в жизни и пальцем не шевельнула, чтобы преуспеть. Мария почувствовала, как на глаза наворачиваются предательские слезы. Она поднялась и по-гречески сказала матери:
– Пусть Джеки сама покупает себе меха.
Литца нахмурилась:
– Как ты можешь такое говорить? У тебя есть все – слава, муж и куча денег, – а бедная Джеки живет в Афинах и работает секретаршей у мужчины, который не хочет на ней жениться. Ты вполне могла бы поделиться с ней частичкой своего успеха.
Мария подошла вплотную к матери и, глядя ей прямо в глаза, сказала:
– У меня есть все, кроме одного. Любящей матери. Ты всегда предпочитала Джеки.
Литца подняла руки в знак протеста.
– Ты с ума сошла, Мария? Вспомни, чем я пожертвовала, чтобы ты стала певицей. В моей жизни все отошло на второй план. Чтобы ты смогла добиться успеха, я забыла о муже и даже о твоей старшей сестре.
Мария не позволила себе расплакаться – не хотела растерять свою ярость.
– Ты хотела, чтобы я преуспела, потому что сама была неудачницей. А теперь ты ждешь почестей. Но я поднялась благодаря своему таланту и целеустремленности. Мой успех – это только моя заслуга.
Литца подалась вперед, словно собираясь дать дочери пощечину, но тут вмешалась продавщица, которая не понимала ни слова, но все же почувствовала, что страсти накаляются.
– Позвольте принести вам стакан воды, мадам.
Отвлекающий маневр сработал – Литца опустила руку.
Мария взяла сумочку и перчатки.
– Я взяла тебя с собой в эту поездку, чтобы попытаться заставить тебя полюбить меня. Но что бы я ни сделала, этого будет недостаточно. Как хорошо, что я наконец это поняла!
Лицо Литцы исказилось от гнева.
– Ты взяла меня с собой, Мария, потому что поскупилась на горничную. Разве я жаловалась на то, что мне пришлось стирать твое нижнее белье, почерневшее от грима после «Аиды»? Нет, я не говорила ни слова – лишь пыталась облегчить тебе жизнь. И вот как ты мне отплатила.
Вернулась продавщица со стаканом воды.
Мария повернулась к ней:
– Пожалуйста, пришлите мне счет в отель за все, кроме лисьей горжетки.
– Если мадам Каллас соблаговолит подождать, я упакую покупки.
Мария покачала головой:
– Мне пора ехать в оперный театр.
Она взглянула на мать, но на ее лице читалась лишь обида.
– До свидания, мама.
Литца отвернулась, и Мария вышла из магазина.
Это произошло девять лет назад. С тех пор она не видела мать и не разговаривала с ней. Если бы она могла так же легко расстаться с Титой! Но Мария знала, что он сделает все возможное, чтобы усложнить ей жизнь. Интересно, он сожалеет о том, что отказался от предложенных денег? Как сказал Ари, все было бы намного проще, если бы они повели себя как цивилизованные люди.
Онассис вернулся из кабинета в спальню. Он улыбался.
– Дело сделано!
– Что сделано?
– Скорпиос. Он теперь мой.
Мария встала с кровати и обняла его.
– Как чудесно!
– У всех судовладельцев есть свои острова, но Скорпиос станет самым лучшим. Мне не терпится рассказать об этом детям. – Вдруг он нахмурился. – Тина сделает все, чтобы ноги их там не было.
Мария погладила его по щеке.
– Ты их отец, Ари. К тому же скоро появится еще один ребенок.
Ари на мгновение замолчал, а затем безучастно спросил:
– Полагаю, нет никаких сомнений в том, что он от меня?
Мария резко опустилась на кровать.
– Разумеется, нет! Неужели ты думаешь, что я способна солгать об отцовстве?
Онассис покачал головой:
– Нет, но все произошло так быстро – я должен был спросить. Подобные случаи уже бывали раньше.
Мария встала и схватила его за плечи.
– Но я не такая! Мне не нужны ни твои деньги, ни твоя яхта, ни даже твой остров. Я просто хочу быть с тобой. Помни, что бы ни случилось, я тебе никогда не солгу.
Аристо взял ее руку и поцеловал.
– Прости, agapi mou. Не все женщины так же честны, как ты.
Мария смягчилась:
– Что ты планируешь сделать на Скорпиосе? Расскажи мне обо всем. Там будет отдельное помещение, чтобы я могла заниматься вокалом? Мне нравится громко петь, даже когда я репетирую.
Онассис улыбнулся:
– Это можно устроить. Или лучше сразу построить студию звукозаписи? Не хочу, чтобы ты все время уезжала.
Мария поцеловала его.
– Все изменится, когда родится ребенок.
Онассис нажал кнопку звонка рядом с кроватью. Когда пришел стюард, он попросил принести бутылку Dom Pérignon и икры.
– Но уже поздно, и я уже легла, – запротестовала Мария.
– Никогда не поздно отпраздновать, – возразил Ари.
Принесли запотевшее шампанское и охлажденные креманки. Онассис отпустил стюарда и с торжественным хлопком откупорил бутылку. Он налил шампанское и поднял бокал.
– За Скорпиос!
Мария ждала, что он упомянет и о другом радостном поводе, но он уже коснулся ее бокала своим.
– За Скорпиос и малыша, – ответила она, заглядывая Ари в глаза.