Проснувшись на следующий день, Мария выглянула в окно и увидела знакомые очертания собора Святой Софии. Ночью они пересекли Мраморное море, проплыли вверх по Золотому Рогу и пришвартовались в европейской части древнего города. В бухте прямо перед ними виднелся небольшой остров с округлым зданием. По словам Онассиса, там оставляли умирать наложниц султана, которые больше не нравились своему господину.

– А иногда, если они плохо себя вели, их зашивали в мешок и сбрасывали со скалы прямо в море.

Черчилль одобрительно кивнул:

– Есть много женщин и мужчин, которых я бы с радостью запихнул в мешок. Жаль, что не всем суждено быть султанами.

Онассис ухмыльнулся.

– Жизнь была бы намного проще, – сказал он со вздохом, – но в наши дни нужно оставаться цивилизованным.

Он посмотрел на Марию:

– Ты согласна?

Она на мгновение задумалась.

– Я знаю по крайней мере двух человек, которых мне хотелось бы зашить в мешок.

– И ты смогла бы сбросить их со скалы? – спросил Онассис.

– Легко, – ответила Мария. – Я же гречанка.

Тина, слушавшая этот разговор с едва скрываемым раздражением, всплеснула руками.

– Я тоже гречанка, как и вы оба, но у меня не возникает желания запихнуть кого-нибудь в мешок или столкнуть с обрыва. Не используйте это как оправдание своей кровожадности.

Онассис рассмеялся:

– Тина, ты никогда не проводила в Греции больше пяти минут, тебе не нравится греческая кухня, и ты говоришь по-гречески с английским акцентом.

Тина вспыхнула, но затем взяла себя в руки.

– Зато когда я говорю по-английски, люди думают, что у меня греческий акцент, а если я перехожу на французский, мой акцент становится итальянским. Похоже, я никогда и нигде не смогу чувствовать себя как дома.

* * *

В то утро Онассис возил Марию и Черчиллей по Стамбулу в фиате с открытым верхом, который он держал на борту для туристических прогулок. Когда они выезжали, их не поджидали репортеры, но у собора Святой Софии уже начали собираться фотографы. Мария вздохнула и приготовилась улыбаться и позировать, но Онассис проигнорировал камеры и быстро завел компанию внутрь.

Они стояли посреди огромного помещения, которое когда-то было церковью, затем мечетью, а теперь стало музеем. Мария поразилась тому, как звук шагов эхом разносился по похожему на пещеру залу, и на мгновение задумалась, каково было бы петь в этом месте.

Она достала из сумки очки, чтобы получше рассмотреть купол. Онассис коснулся ее локтя. Когда она обернулась, он на мгновение замер от удивления.

– Никогда не видел тебя в очках.

Мария тут же поняла, что ему не по душе этот аксессуар.

– Я без них почти ничего не вижу.

– Тогда позволь мне быть твоим проводником.

Мария сняла очки и положила их обратно в сумку.

* * *

После собора Святой Софии Онассис отвез их обратно на яхту, чтобы переодеться перед встречей с патриархом.

Мария надела черное льняное платье и накинула на голову черную кружевную мантилью, купленную в Портофино. Она почувствовала себя Тоской, идущей в церковь навестить возлюбленного. Мария перевела дыхание: она так долго ждала этого момента – все равно что выйти на сцену и впервые спеть новую партию.

Вошедший Менегини увидел, как она закрывает лицо мантильей, – его жена снова готовилась к «выступлению».

– Как ты себя чувствуешь?

Утром Менегини было плохо, и он не поехал на экскурсию по Стамбулу.

– Намного лучше. Пока тебя не было, я сделал несколько телефонных звонков. Театр в Сан-Франциско приглашает тебя исполнить «Норму», а Ковент-Гарден – «Тоску». Deutsche Grammophon торопит с записью студийного сборника оперных арий. Утро удалось на славу!

Мария обернулась:

– Надеюсь, ты не давал твердых обещаний, Тита.

– Я подтвердил дату записи – они хотят сделать это как можно скорее, чтобы выпустить пластинку к Рождеству.

– Мне не хочется записывать арии.

Менегини встревожился:

– Почему? Сейчас все это делают, такие пластинки очень хорошо продаются. У тебя такой широкий репертуар, ты с легкостью подготовишь восемь-десять арий.

Мария уставилась на него так, словно он дремал в заднем ряду партера.

– Я не такая, как все, мне не хочется потакать публике, которой лень слушать целую оперу.

Менегини вздохнул:

– Но это крупная звукозаписывающая компания – они лучшие. Я пообещал им, что ты с радостью согласишься.

– Тогда тебе придется извиниться и сказать, что ты совершил ошибку.

Мария подхватила сумочку и направилась к выходу. Менегини последовал за ней.

Мария почувствовала его у себя за спиной на лестнице и прошипела по-итальянски:

– Что ты делаешь?

– Иду с тобой. Эта встреча очень важна для тебя, и я хотел быть рядом.

– Но ты не поймешь ни слова!

Менегини печально улыбнулся:

– Я давно к этому привык.

Группа, пришедшая на встречу с патриархом, состояла из Марии и Титы, Онассиса и Тины, Монтегю Браунов, капитана «Кристины» Костаса Анастасиадиса и его первого помощника.

Лодка доставила их с «Кристины» на пирс Фенер, расположенный в нескольких минутах ходьбы от патриархата и собора Святого Георгия.

Войдя в храм, Мария не могла отделаться от ощущения, что выходит на сцену. То, что она, Тина и Нони накинули кружевные мантильи, делало все происходящее еще больше похожим на театральную постановку. В церкви воцарилась тишина, которая показалась ей похожей на паузу, когда дирижер берет в руки палочку и смотрит на оркестр. Мария перекрестилась по-православному, справа налево, – она всегда так делала, стоя за кулисами в ожидании своего выхода. Она зажгла свечу перед иконой Богородицы и помолилась, чтобы ее голос не ослабевал. Стоявший позади Менегини оглядывался по сторонам, как турист в конце долгой и скучной экскурсии. Заметив в его руке портсигар, Мария резко толкнула его локтем и велела убрать.

– Но здесь так пахнет благовониями – никто ничего не заметит.

Когда они закончили осматривать собор, один из священников провел их в покои патриарха, обшитые панелями из кедрового дерева и увешанные иконами. Патриарх Афинагор стоял в другом конце комнаты. Это был высокий человек с седой бородой до пояса. Он был одет в черную сутану и клобук – высокий головной убор с длинным черным шлейфом. У Марии перехватило дыхание от его величия. Она вспомнила аудиенцию у папы римского – тот, казалось, съежился под тяжестью облачения; патриарх же выглядел как истинный наместник Божий.

– Аристотель Онассис и Мария Каллас, подойдите и получите благословение, – произнес он глубоким звучным голосом. Это был бас-профундо, как у командора в «Дон Жуане».

Мария нетвердо шагнула вперед и опустилась на колени рядом с Аристо. Патриарх возложил крупные ладони им на головы и начал читать нараспев по-гречески:

– Отец Небесный, благослови этих двух грешников, которые принесли великую славу своей родине. Одна из них – лучшая певица своего времени, другой – современный Одиссей, самый знаменитый мореплаватель настоящего.

Пока он говорил, Мария чувствовала, как его благословение окутывает ее, будто патриарх лил ей на голову теплый елей. Оно растекалось от его пальцев по всему телу. Она чувствовала блаженное расслабление, ее нутро словно таяло. Возможно, это и было прикосновение Святого Духа. Она взглянула на Онассиса. Он пошевелил мизинцем, коснувшись ее пальца, и Мария почувствовала полное умиротворение.

– Омой их во славе своей любви и защити от зла. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

Пока патриарх произносил над парой свои молитвы, Менегини, стоявший позади вместе с Монтегю Брауном, начал потеть. Он вытащил из кармана носовой платок и вытер лоб.

– Вы что-нибудь понимаете? – прошептал он Монтегю Брауну.

– Боюсь, старина, это все на греческом, – тихо ответил Энтони.

– Это похоже на свадьбу, – печально заметил Менегини.

Мария всегда укоряла мужа за то, что у них не было «настоящей» православной свадьбы. Что бы ни происходило перед ним сейчас, он понимал, что Мария может воспринять это как венчание. Она оставалась совершенно неподвижной – и это показалось Тите плохим знаком. Он видел такое оцепенение только на сцене, когда Мария полностью вживалась в роль. Кого она играла сейчас?

* * *

В тот вечер Мария выбрала самый роскошный наряд – черное прямое шифоновое платье в пол, обнажающее одно плечо. Ее единственным украшением были серьги с изумрудами, которые она купила в Милане.

Вглядываясь в зеркало, Мария не испытывала обычного разочарования от того, насколько далеко было ее отражение от желанного образа. Сегодня она не хотела походить на Тину с ее вздернутым носиком и миниатюрной фигурой – Тина никогда не смогла бы выглядеть как богиня.

Войдя в столовую, Мария увидела, что Ари почему-то надел белый смокинг; из-за этого его кожа казалась особенно смуглой, а зубы – ослепительно-белыми. Он жестом пригласил ее подойти и сесть между ним и Черчиллем.

– Какое великолепное платье, – сказал он, когда официант отодвинул для нее стул. – Вы не находите, сэр Уинстон?

Черчилль сосредоточенно оглядел Марию.

– Я не знаток женской моды, но ваш образ очень впечатляет. Вы выглядите так, словно собираетесь выйти на сцену. Вы будете петь после ужина?

– Если вы этого хотите, сэр Уинстон, я сочту за честь.

Черчилль поднял руки в знак протеста.

– О, мне бы и в голову не пришло настаивать, дорогая леди.

– После ужина мы собираемся смотреть «Огни большого города», – резко сказала Тина с другого конца стола.

– Я знаю, что это один из ваших любимых фильмов, – добавил Онассис.

– Так и есть. Я даже присутствовал на съемочной площадке!

И Черчилль продолжил рассказ о своем пребывании в Голливуде, который все с благоговением слушали.

В тот вечер подавали икру, но Мария не могла проглотить ни ложки.

Онассис удивленно посмотрел на нее:

– Что с тобой, Мария? У тебя пропал аппетит? Я заказал икру в честь твоих именин.

Мария покачала головой:

– Я так много увидела и услышала сегодня. Кажется, я пресыщена впечатлениями.

Онассис прошептал по-гречески:

– И больше ни на что не осталось места?

Мария посмотрела на него, приоткрыв рот. После того благословения возведенные ею защитные стены пали. Она наконец поняла, почему Норма предала свой народ ради мужчины, почему Тоска убила Скарпиа, почему Виолетта предпочла умереть в бедности. Ими овладело чувство, которое до сих пор она могла лишь вообразить.

Онассис увидел выражение ее лица и все понял. Он незаметно положил руку ей на ногу и стал поглаживать бедро через тонкую ткань платья. Мария умела сохранять бесстрастное выражение лица, но прикосновение его пальцев заставило ее вздрогнуть.

Усилием воли она сосредоточилась на рассказе Черчилля о Чаплине, но снова потеряла нить повествования, когда пальцы Онассиса заскользили вверх.

Ужин, казалось, длился вечно, хотя Тина строго следила за тем, чтобы время приема пищи не превышало одного часа. Мария почти ничего не ела, но поймала себя на том, что практически залпом выпивает бокал за бокалом холодного шампанского. В конце трапезы официант принес торт-мороженое и поставил его перед Марией.

– Это в честь твоих именин. Я знаю, как ты любишь мороженое, – сказал Онассис.

Мария не решилась заговорить. Онассис протянул ей нож.

– Быстрее! Режь его, пока не растаял.

– Вам следует загадать желание, – сказала Селия, с интересом разглядывая торт.

Мария закрыла глаза, и впервые в жизни ее желание не касалось голоса.

– Готово.

Она открыла глаза и начала резать торт. Все дамы, кроме Селии, отказались.

Черчилль взял протянутый кусочек, но даже не притронулся к нему. Видя, как он тает у него на тарелке, Мария взяла ложку и поднесла ему ко рту.

– Попробуйте же, сэр Уинстон.

Черчилль послушно открыл рот, и Мария начала кормить его с ложечки, пока лакомство не исчезло.

– Никогда не смогу устоять перед женщиной с ложкой, – сказал Черчилль, когда она закончила. – Это напоминает мне о первой любви – няне Эверест.

* * *

Когда Мария вошла в кинозал, все места в первом ряду были заняты. Онассис сидел между женой и Черчиллем. Мария устроилась позади рядом с Селией. Менегини уже ушел спать.

Она не смогла бы вспомнить ни одной сцены из фильма – невозможно было одновременно разглядывать затылок Онассиса и проявлять хоть какой-то интерес к Чаплину. В какой-то момент он положил руку на спинку кресла Тины, и на одно ужасное мгновение Марии показалось, что его ладонь вот-вот опустится на плечо жены. Но она так и осталась на спинке кресла.

Онассис сосредоточил внимание на Черчилле – следил, чтобы его бокал всегда был полон, и приносил сигары. Когда в зале зажегся свет, Черчилль всхлипывал. Клемми положила руку ему на плечо.

– Няня Эверест пожурила бы тебя за то, что ты выплакал все глаза из-за фильма. Пойдем, Уинни, я уложу тебя в постель.

Черчилли в сопровождении Онассиса и Тины направился к каютам.

Мария посмотрела на Монтегю Браунов:

– Я, пожалуй, подышу свежим воздухом.

– Было немного приторно, правда? – спросил Энтони. – Но босс обожает этот фильм. Думаю, завтра нам покажут «Генриха Пятого» – босс в восторге от монолога «Что ж, снова ринемся, друзья, в пролом».

Мария растерянно посмотрела на него. Поскольку по «Генриху V» никогда не ставили оперы, она слабо представляла, о чем он говорил.

Она вышла на палубу и взглянула на море. Над водой разливался призыв муэдзина на молитву, слышался перезвон колокольчиков на рыбацких лодках и редкие пронзительные гудки сирен паромов, ходивших через Босфор. Все это было похоже на оперную увертюру. Она стояла одна на сцене, ожидая мужчину, который вот-вот станет ее любовником. Какая музыка будет это сопровождать? Из радиоприемника на нижней палубе донеслась греческая народная песня, но она быстро смолкла.

Чтобы унять дрожь, Мария начала напевать Vissi d'arte и мысленно погрузилась в ноты арии. Даже себе под нос она пела достаточно громко и потому не сразу услышала приближающиеся шаги. Только почувствовав горячее дыхание на затылке, она поняла, что он пришел за ней. Она обернулась – он ослепительно улыбался.

– Я так долго этого ждал.

Он коснулся пальцем ее губ, очертил их контур, затем скользнул рукой вниз, по шее и ключицам, к ложбинке декольте.

– Я говорю не только про этот вечер, Мария, – я ждал тебя всю жизнь, – произнес Онассис, целуя ее грудь.

Он поднял глаза.

– Платон говорит, что изначально все мы были двумя половинками одного совершенного целого, затем целое разделилось, и с тех пор утратившие совершенство существа ищут свою вторую половинку, чтобы вновь почувствовать себя единым целым.

Он положил руку ей на спину и притянул к себе.

– Ты моя вторая половинка, Мария, – я искал тебя всю жизнь.

Онассис поцеловал ее неожиданно мягко и нежно, а затем более страстно, крепко сжимая в объятиях. Он скользнул пальцами по лифу платья, отодвинул ткань и прихватил губами сначала один сосок, потом другой. Мария затрепетала от удовольствия, но внезапный шум отрезвил ее.

– Ари, остановись. Нас могут увидеть.

Ари улыбнулся:

– Я знаю одно укромное место.

Он повел по палубе к подвешенной в люльке спасательной шлюпке, забрался в нее и протянул руку Марии.

– Иди ко мне.

Ладони Ари были теплыми и сухими. Он расстегнул молнию, и платье упало на дно лодки. Мария вся горела. Она машинально прикрыла грудь, но он мягко отвел ее руки и шепнул:

– Прошу тебя, Мария. Позволь мне смотреть на тебя.

Онассис постелил брезент и увлек ее вниз. Он гладил ее тело, медленно целовал пальцы ног, руки, соски, пупок, бедра и, наконец, скользнул языком прямо в нее.

– О Мария, ты как лучшая икра, – сказал он, раздвигая ее ноги шире.

Мария напряглась – такого с ней раньше никто не делал. Ари взял ее руку и нежно погладил.

– Доверься мне.

Мария закрыла глаза и вскоре забыла, что лежит в спасательной шлюпке посреди Босфора. Ее тело переполняли невероятные ощущения: ей казалось, что она вот-вот возьмет самую высокую ноту, она взрывалась от напряжения, а затем внезапно все закончилось, ее тело расслабилось, и она задрожала от удовольствия.

Она удивленно посмотрела на Ари. Как он это сделал? Увидев выражение ее лица, он широко улыбнулся:

– Ты впервые испытала оргазм?

Мария кивнула:

– Какая честь для меня.

Он поцеловал ее в губы и вошел в нее, а она прильнула к нему, впиваясь длинными пальцами в спину, притягивая к себе и побуждая погружаться в нее все глубже.

Потом они долго лежали на дне шлюпки и смотрели на звезды. Ари погладил Марию по щеке.

– Чему ты улыбаешься?

– Тебе, конечно. Я думала о том, что полжизни сгорала от страсти на сцене, так и не познав ее в реальной жизни.

– Ты ждала меня, Мария.

Он снова поцеловал ее, а потом сел и потянулся к куче одежды в углу лодки. Когда он повернулся, на грудь Марии упало что-то маленькое и мерцающее.

– Это тебе, agapi mou.

Мария подняла подарок и постаралась разглядеть его в тусклом свете луны – это был браслет с выложенными бриллиантами буквами МСЛОА. Где она это видела?

– Марии с любовью от Ари, – сказал он и снова поцеловал.

Мария надела украшение на запястье, а потом вдруг вспомнила: когда Тина показывала ей каюту, на ней был похожий браслет. Ей стало не по себе.

– Когда ты его заказал?

Ари смотрел ей в лицо и улыбался.

– Ты действительно хочешь знать?

– Да.

– После того, как мы отправились в Торчелло есть икру. С тех пор я повсюду носил его с собой.

Мария ахнула:

– Ты был настолько уверен в себе?

– Мария, ты можешь быть величайшей в мире оперной певицей, но ты остаешься женщиной. В тот день я понял, что нас сводит сама судьба.

Он обжег ее взглядом, но она отстранилась в знак протеста.

– Даже приняв приглашение отправиться в круиз, я еще ничего не решила. Только сегодня, когда мы преклонили колени перед патриархом, я поняла, что принадлежу тебе.

Ари рассмеялся:

– И кто, по-твоему, все это устроил? Мария, кажется, я знаю тебя лучше, чем ты сама.

Она зарылась лицом в его волосатую грудь, охваченная радостью и сомнением.

Он снова начал целовать ее, его рука нежно сжала ее грудь, потом скользнула по животу вниз, и все ее сомнения растворились – она просто не могла не сдаться ему.

– Я никогда не чувствовала ничего подобного.

– Потому что ты не была со мной, agapi mou.

Мария вдруг осознала, что они говорили только по-гречески с тех пор, как оказались в шлюпке.

– Я словно вернулась домой.

– Это потому, что у нас одна родина.