Когда тендер причалил к берегу, Онассис выглядел непривычно смущенным.

– Я в первый раз вернулся в Смирну с тех пор, как уехал в тысяча девятьсот двадцать втором году, – проговорил он.

Их уже ждали машины. Онассис сел вместе с Черчиллями в первую, а Тина с Марией и Монтегю Браун – во вторую. Экскурсия началась с белого здания с колоннадой – школы Онассиса.

– Я не отличался прилежанием, но был самым популярным учеником в классе, потому что у меня всегда были сигареты.

Черчилль помахал сигарой.

– Ты всегда был с табаком на дружеской ноге, мой дорогой мальчик.

Из школы они отправились в дом, где вырос Онассис. Белая краска выцвела, зеленые ставни были сорваны с петель. Но на створе железных ворот все еще виднелись инициалы Сократа Онассиса.

Аристо выскочил из машины – ему не терпелось взглянуть на свой старый дом, – но, увидев монограмму отца, он остановился и замолчал. Мария заметила, как его лицо исказилось от боли, когда он провел пальцами по греческим буквам – «сигма» и «омега».

Тина, одетая в полосатый розовый сарафан без бретелей, дополненный белыми лодочками и бантом в светлых волосах, ошеломленно огляделась по сторонам.

– Надо же, какой маленький домик. Я думала, твой отец был преуспевающим торговцем, Аристо?

Онассис проигнорировал ее реплику и толкнул калитку, но она оказалась заперта. Он повернулся и посмотрел на гавань.

– Я играл здесь каждый вечер. Мой отец с друзьями курил кальян, а мы носились вверх и вниз по этим ступенькам, притворяясь, что…

Он остановился, и Марии показалось, что в его глазах заблестели слезы.

Черчилль, должно быть, тоже это заметил. Он положил руку на плечо друга и сказал:

– Жаль, что я никогда не встречался с господином Онассисом-старшим, но поверь старику, он бы чертовски гордился тобой.

Онассис вытер глаза тыльной стороной ладони и улыбнулся Черчиллю.

– Он был бы очень рад, что я приехал сюда в такой именитой компании.

Говоря это, Онассис смотрел на Черчилля, но Марии показалось, что на секунду он перевел взгляд на нее.

Ей так хотелось подбежать к нему и поцелуями осушить слезы. Печаль внезапно сделала его настоящим: из хозяина волшебного королевства, который мог получить все по щелчку пальцев, он превратился в человека, жаждущего утешения.

– Здесь было так красиво. В саду рос гранат и много-много фиговых деревьев. Бабушка говорила, что в целом свете не было инжира слаще нашего.

Он направился обратно к машине, остальные последовали за ним.

Мария догнала Аристо.

– Что случилось с бабушкой? Она спаслась?

Онассис повернулся к ней, его глаза потемнели.

– Она отказалась уезжать с моими сестрами, но, когда начались пожары, отец уговорил ее сесть на корабль, отправляющийся в Грецию. Экипаж был турецким. Они увидели, что у нее есть деньги, и попытались отнять их. Моя haj neh была не из робкого десятка – она изо всех сил сопротивлялась, но у нее не выдержало сердце. Пассажиры-греки попытались откачать ее, но было слишком поздно. Когда они добрались до Афин, она уже была мертва. Ее похоронили на кладбище в Пирее. Я всегда навещаю ее могилу, когда бываю в городе. Но приходится говорить с ней по-турецки – она почти не знала греческого.

Мелькнувшая на его лице улыбка была совсем не похожа на привычный волчий оскал. Он выглядел как маленький мальчик, которого ужалила оса, но он все равно пытается быть храбрым.

Стоявшая неподалеку Нони Монтегю Браун сказала:

– Похоже, ваша бабушка была храброй и грозной леди.

– Да. Мои сестры иногда жалуются, что у них не было возможности получить достойное образование. Но я всегда напоминаю, они прошли школу бабушки Гефсиманы, и нет университета престижнее.

– Это правда! Греческие бабушки – самые лучшие, – согласилась Мария.

Тине не терпелось вернуться на яхту к обеду.

Онассис сказал, что ему нужно еще кое-куда заехать, а те, кто устал, могут составить компанию его жене. Черчиллю до смерти хотелось отдохнуть и выпить, поэтому он с Клемми и девочками решил вернуться. Мария оказалась в машине рядом с Онассисом, а сзади сели Монтегю Брауны.

Онассис повел машину по извилистой дороге к вершине холма, где виднелись руины греческой церкви и полуразрушенное кладбище. Он растерянно огляделся, пытаясь сориентироваться, а затем направился на северо-запад. У ухоженного надгробия рос кипарис, трава на могиле была подстрижена. На памятнике греческими буквами было написано:

Пенелопа Онассис, любимая жена Сократа, мать Аристотеля и Артемиды.

Онассис перекрестился.

– Бедная мама. Большую часть моего детства она болела и не вставала с постели. Я любил сидеть на ее кровати и разговаривать с ней. У нее был нежный голос и такая милая улыбка. Бабушка была очень строгой, но мама всегда меня жалела. Я сильно тосковал и очень огорчился, когда через полгода отец снова женился. Он не мог жить без женщины. Теперь я все понимаю, но тогда…

Он покачал головой, и Мария сказала:

– Родители забывают, что у детей тоже есть чувства.

– Иногда я думаю, что именно ее смерть стала причиной моего успеха. Если бы она была жива, то совершенно избаловала бы меня. Я был ее единственным сыном – она меня обожала. Если бы она была жива, мне было бы слишком трудно расстаться с ней и проложить свой путь в этом мире.

Он пожал плечами, и Мария спросила:

– Что бы ты предпочел?

Аристо повернулся и посмотрел на нее:

– Что ты имеешь в виду?

– Достичь успеха или оставаться баловнем матери?

Аристо улыбнулся:

– О, это просто. Мы всегда хотим то, чего не можем получить. – Он посмотрел на море. – Я бы променял все, даже «Кристину», на то, чтобы еще хоть раз полежать на кровати рядом с мамой, а она бы гладила меня по голове, рассказывая сказку на ночь.

Мария ничего не ответила. Она представила, как маленький темноглазый Ари с обожанием смотрит на мать.

– А ты, Мария?

– А что я?

– Что бы ты предпочла громкой славе и успеху?

Мария вздохнула:

– Когда-то я мечтала, чтобы мать любила меня по-настоящему. Несколько лет назад я поняла, что этому никогда не суждено сбыться, но я все еще хочу, чтобы меня любили как Марию, а не как Каллас.

Онассис испытующе посмотрел на нее:

– Но я видел тебя во время выступления. Разве ты не наслаждалась овациями публики? Я наблюдал за тобой, мне показалось, что ты была на седьмом небе от счастья.

Мария улыбнулась:

– Не забывай, я не просто певица, но и актриса.

– А ты не забывай, что я кое-что знаю о женщинах. Это не было игрой!

– Не совсем. Я получаю невероятное удовольствие, отдавая всю себя пению и зная, что публика тоже это понимает. После того, что произошло в Риме, было огромным облегчением почувствовать, что я все еще могу быть на высоте. Но я отказалась бы от всего этого, чтобы иметь такую мать, как твоя, – которая обожала бы меня такой, какая я есть.

Раздавшийся гудок с «Кристины» заставил их вздрогнуть. Появились Монтегю Брауны, тактично отступившие в тень, чтобы оставить их наедине.

– Похоже, нас зовут обедать, – сказал Энтони.

Нони протянула Ари небольшой букет полевых цветов.

– Я подумала, что вашей маме они понравятся.

Онассис с удивлением взглянул на нее, взял букет, положил его к подножию маленького надгробия и, опустившись на колени, поцеловал землю.

– До свидания, мама.

С неожиданным для пятидесятилетнего мужчины проворством он вскочил на ноги и, взяв Марию под локоть, повел всю компанию обратно к машине.

На обратном пути к набережной Онассис проехал мимо дома с голубыми ставнями, спрятавшегося в тени гранатовых деревьев. Он сбавил скорость и, указав на него, сказал:

– Здесь, у Фари, я получил настоящее образование.

Мария озадаченно взглянула на него, и Ари продолжил:

– Фари держала лучший бордель в Смирне. О, как пахли ее девочки. Как шуршали их шелковые чулки, когда они закидывали ногу на ногу. – Ари причмокнул губами. – Отец отвел меня туда на пятнадцатый день рождения – сказал, что мне пора понять, как устроен мир.

Он посмотрел на Марию и Нони:

– Извините, леди. Надеюсь, я вас не шокировал.

Нони покачала головой, а Мария торжественно произнесла:

– Я помолюсь за твою бессмертную душу.

Онассис стушевался, но, увидев озорные искорки в ее глазах, ответил:

– Помню, как одна старая турецкая шлюха сказала мне: «Знаешь, малыш, в конце концов, все дамы делают это ради денег». Как видишь, я получил там неплохое образование.