Рано утром яхта встала на якорь в бухте Портофино. Тина собиралась показать гостям город, а Ари остался развлекать Черчилля.

Тина, три леди из семейства Черчилль и Монтегю Брауны уже стояли на палубе. Клемми Черчилль многозначительно посмотрела на часы. Заметив это, Тина подозвала одного из членов экипажа:

– Ставрос, передай, пожалуйста, мадам Каллас, что мы уже готовы.

Услышав стук в дверь, Мария оглядела свою пляжную пижаму в мелкий цветочек и засомневалась в уместности выбранного наряда. Но времени переодеваться не было, поэтому она схватила солнцезащитные очки и соломенную сумку, которая, по словам Алена, подходила для вылазок в порт, и поспешила присоединиться к остальным.

Увидев собравшуюся на палубе компанию, Мария поняла, что совершила ошибку. На Тине были тельняшка и бриджи, остальные женщины были одеты в хлопчатобумажные платья-рубашки пастельных тонов, за исключением шестнадцатилетней Селии, которая предпочла шорты. В яркой пижаме Мария чувствовала себя экзотической гостьей, вторгшейся в строгий английский сад. Тина слегка моргнула, женщины семейства Черчилль незаметно переглянулись – они тоже заметили ее оплошность. Но пути назад не было, поэтому она вскинула голову и направилась к остальным, как Норма, идущая на погребальный костер.

Когда тендер приблизился к порту, Тина заметила небольшую толпу на мощеном причале.

– Как же это надоело. Похоже, нас опять встречают.

Мария увидела на берегу толпу папарацци. Матросу, который спрыгнул на берег, чтобы привязать лодку, пришлось их расталкивать.

– Я пойду первой. Может, получив мои снимки, они оставят вас в покое, – сказала Мария, поднимаясь с места.

Когда она ступила на причал, раздались крики:

– Сюда, мадам Каллас.

– Улыбнитесь, Мария.

Она остановилась и немного попозировала, а затем кто-то спросил:

– Вы бросили пение, мадам Каллас?

Мария обернулась и рассерженно бросила:

– Оставьте меня в покое. Я в отпуске, разве не понятно?

Леди Черчилль, придерживающаяся принципа «никогда не жалуйся, ничего не объясняй», была явно шокирована этой вспышкой гнева, но ей пришлось признать, что репортеры отступили под натиском примадонны.

Мария тяжело вздохнула:

– Они – мое проклятие. Уверена, вы меня понимаете, леди Черчилль.

Та уклончиво кивнула.

Тина и Мария шли впереди по узкой кривой улочке мимо вереницы магазинчиков, торгующих кружевами и дорогими безделушками для туристов, которые с конца позапрошлого века облюбовали этот живописный маленький порт с разноцветными старинными домиками, уютно устроившимися среди зеленых холмов.

В одной из полутемных тесных лавочек Тина, Мария и леди Черчилль восхищались искусно сплетенными кружевами, которые показывала им вспотевшая продавщица.

Мария взяла мантилью и грациозным жестом накинула на голову.

– Какая тонкая работа!

– Ваш муж не захотел сойти с нами на берег, мадам Каллас? – спросила леди Черчилль, которая сочла мантилью слишком католической.

– Нет, бедному Тите нездоровится. Ему не по вкусу жизнь моряка.

– Тогда, боюсь, ему не понравится наш круиз. Средиземное море может быть довольно неспокойным. Я надеюсь, вам не придется прерывать отпуск.

– Мария, тебе обязательно нужно купить мантилью – она пригодится для посещения церквей, – вмешалась Тина. – Уверена, синьор Менегини скоро привыкнет к качке.

– Уинстон говорит, все дело в голове. Ни один моряк не почувствует дурноту, если на него наставлено ружье, – заметила леди Черчилль.

Мария рассмеялась:

– Надо проверить, не захватила ли я с собой револьвер.

Она повернулась к продавщице и оплатила покупку.

Тина потянула их из магазина.

– Аристо просто обожает море. Если бы он мог, то круглый год жил бы на яхте.

– Могу понять почему – там просто великолепно, – ответила Мария.

– Но даже Аристо не может проводить все время в плавании: время от времени ему приходится спускаться на землю, – сказала Тина, глядя на Марию.

Мария уловила в ее словах некий подтекст. Тина сделала ей предупреждение?

* * *

В тот вечер ужинали на палубе. Тина посадила Марию рядом с Черчиллем, а Аристо – в другом конце стола, рядом с Клемми.

Мария, облаченная в красное прямое шелковое платье в пол с шифоновой накидкой в тон, умело использовала ее, чтобы привлечь внимание Черчилля в нужный момент беседы, точно так же, как она делала это на сцене.

Черчилль что-то спросил об Афинах во время войны, и Мария рассказала историю, которая, по ее мнению, должна была расположить к ней государственного деятеля, не вполне осознававшего ее значимость.

– Тот пилот Королевских ВВС не говорил по-гречески; к тому же у него были светлые волосы и голубые глаза, как у мистера Монтегю Брауна. Он никак не мог разгуливать по улицам Афин – его бы сразу схватили итальянцы, – поэтому мы спрятали его в нашей квартире на улице Патиссион, перекрасили волосы в каштановый цвет, нанесли на кожу сок грецкого ореха и всем говорили, что это наш двоюродный брат Ставрос, приехавший с Пелопоннеса, и дожидались, пока Сопротивление сумеет организовать ему побег. К сожалению, не все в те дни были на стороне англичан – один сосед предал нас.

Мария сделала драматический жест и опустила руку, заставив столовые приборы зазвенеть. Этим она окончательно пробудила внимание Черчилля: он залпом осушил бокал шампанского и потребовал добавки.

– Когда замолотили в дверь, я поняла: враг на пороге. Мы были в смертельной опасности. Ценой укрывательства противника была смерть. – Мария широко раскрыла глаза. – Но я ни за что не предала бы Джимми. Нужно было что-то придумать – выиграть время, чтобы он смог сбежать через окно, забраться на крышу и найти дорогу к одной из конспиративных квартир Сопротивления. Я хотела подарить ему этот шанс.

За столом воцарилась тишина – Мария разыгрывала настоящее представление.

– Мать тряслась от страха, но я велела ей открыть дверь. На пороге стояли пятеро итальянских солдат с автоматами. Они искали Джимми. Пришла пора действовать. Знаете, что я сделала?

Ее взгляд скользнул по сидящим за столом.

– В те дни я была всего лишь пухлым прыщавым подростком в очках, а не красавицей, как моя сестра Джеки. Я знала, что не привлеку их как женщина. Поэтому я села за пианино и начала петь.

Мария сделала паузу. Увидев, что весь стол слушает, она в полный голос пропела первые строчки знаменитой арии Тоски Vissi d'arte, vissi d'amore.

Стюарды, собиравшиеся подать основное блюдо, застыли как вкопанные.

Мелодия повисла в воздухе, пока весь стол гадал, продолжит ли она. Наконец Мария улыбнулась:

– Моими слушателями были вражеские солдаты, но они также были итальянцами, а значит, страстно любили оперу. Они не шелохнулись, пока я не закончила, а я-то не торопилась ради Джимми. Когда они наконец пришли в себя и обыскали квартиру, Джимми уже сбежал. Уходя, они поблагодарили меня за пение, а на следующий день капитан вернулся и принес маме пачку спагетти.

Мария положила руку на плечо Черчилля.

– Получается, сэр Уинстон, я тоже внесла свой вклад в великую победу.

За столом воцарилось молчание. И тут Онассис зааплодировал.

– Мария, ты настоящая героиня, и на сцене, и вне ее.

Мария опустила взгляд, словно готовясь выйти на поклон.

– Вы согласны, сэр Уинстон? – Ари вопросительно посмотрел на политика, опустошавшего очередной бокал шампанского.

Черчилль поднял пустой бокал и отсалютовал Марии.

– От имени Королевских ВВС благодарю вас за отвагу, мадам Каллас. Как жаль, что вас не было в Дюнкерке.

Сидящие за столом вежливо рассмеялись.

Тина распахнула голубые глаза и высоким, чистым голосом произнесла:

– Какая удивительная история, Мария. Словно одна из сцен в опере, в которой случается нечто невероятное, но, кажется, никто не замечает, что происходящее попросту невозможно.

Она тепло улыбнулась, но Мария услышала ноту скепсиса и ощетинилась. Да, она немного приукрасила события для пущего эффекта, но и только. Они действительно приютили молодого британского летчика по имени Джимми. Конечно, он был влюблен в Джеки, но он разбирался в музыке и понимал, как талантлива Мария. Он сказал ей, что, когда война закончится, он придет в Ковент-Гарден послушать ее пение. Через несколько месяцев после того побега его убили – Мария не стала об этом рассказывать, чтобы не испортить концовку. Когда солдаты пришли искать Джимми, его уже несколько дней не было у них в квартире. Но она все же пела для них, хоть и не по своей воле. Именно Литца предложила ей спеть для «гостей». Мария не горела желанием, но мать устроила все так, что она не смогла отказаться.

Она села за пианино, заиграла Vissi d'arte и действительно заставила капитана прослезиться. Позже он вернулся с палкой колбасы и пачкой спагетти, и Мария снова спела для него, пока мать готовила ужин.

Она всего лишь придала истории больше драматизма, и Тина не имела права морщить свой маленький носик, как будто от нее дурно пахло.

Ари хмуро посмотрел на жену и сказал:

– Война – тяжелое и непредсказуемое время. Не всем посчастливилось переждать ее в закрытой школе в Америке.

В голубых глазах Тины сверкнули льдинки, но она весело рассмеялась и ответила:

– Это слова человека, который никогда не был в закрытых школах. Я думаю, даже сэр Уинстон с трудом смог бы справиться с полусотней вредных подростков.

Селия, внучка Черчилля, которая не произнесла практически ни слова с тех пор, как поднялась на борт, четким, ясным голосом сказала:

– Полностью согласна. Мои ровесницы просто ужасны. Я предпочла бы водить танк, чем быть старостой моей ненавистной школы.

Мать и бабушка взглянули на нее с удивлением, а дедушка усмехнулся:

– Тоже верно. Лично я считаю, что мое образование прервалось лишь на время учебы в школе.

Все рассмеялись, и напряжение рассеялось. Но Мария понимала, что они перешли невидимую грань: что бы ни происходило между ней и Ари, это больше не было их секретом. Она посмотрела на мужа, сидящего в другом конце стола, но заметила лишь привычное непонимание на его лице. Мария недоумевала, как вышло, что она свободно говорит на четырех языках, а Тита едва может связать пару слов по-английски. Она видела, что другие гости не рады сидеть рядом с ним, и ей стало интересно, каково было бы иметь супруга, который столь же свободно вращался в обществе, как Онассис.