На следующий день Мария тщательно выбрала наряд для первого появления на яхте. Ален сшил ей красивое платье-рубашку из белого льна, которое она дополнила рыжевато-коричневым кожаным поясом и сандалиями в тон. К этому образу полагалась шляпа, но Мария заметила, что ни одна женщина, поднимавшаяся на яхту или выходившая на набережную, шляпу не носила.

Она готовилась к круизу, как к оперному спектаклю. У нее были костюмы, которые соответствовали роли великой примадонны на отдыхе, – не строгие, но и не фривольные; она продумала, что скажет Черчиллям при встрече, и даже навела справки о том, какие подарки лучше купить детям Онассисов – одиннадцатилетнему Александру и восьмилетней Кристине. Мария отлично понимала, что говорить и как себя вести; единственным ее слабым местом были эмоции. Когда она пела, музыка точно подсказывала, что нужно чувствовать, но у этого путешествия не было партитуры. Тита мурлыкал одну из своих любимых неаполитанских песен, поправляя носовой платок в кармане льняного костюма. Он привычно басил, отчего Мария обычно выходила из комнаты, но сегодня она почти не обратила на это внимания. Ее удивило приподнятое настроение мужа. Он постоянно намекал, что у них с Онассисом есть дела и что круиз станет прекрасной возможностью для них обоих. Радость Титы омрачало лишь присутствие Черчиллей, поскольку он был ярым сторонником Муссолини.

– Что, если Черчилль спросит меня об участии в войне?

Мария рассмеялась:

– Этого не случится, Тита. Ты почти не говоришь по-английски, и я совершенно уверена, что Черчилль не владеет итальянским.

Этот аргумент на пару минут успокоил Титу, но потом он сказал:

– А что, если он попросит кого-нибудь перевести?

– Думаю, он будет занят другими вещами.

* * *

Обширный круизный гардероб Марии уместился в пятнадцать чемоданов, которые следовало доставить из отеля на причал, погрузить на тендер и отправить на яхту. Пытаясь уследить за багажом, Мария пожалела, что отпустила Бруну. На выходе из отеля она заметила, что пропала ее шкатулка с драгоценностями. Поднялась паника, управляющий вызвался лично обыскать номер, но Мария вдруг вспомнила, что положила ее на дно чемодана Louis Vuitton для пущей сохранности.

Из-за этого происшествия Мария и Тита опоздали более чем на час. Наконец они поднялись по трапу, вдоль которого выстроились отдающие честь матросы.

– Я уже собирался послать поисковую группу, – сказал Онассис.

– Мне показалось, что я потеряла шкатулку с драгоценностями, – произнесла Мария нарочито извиняющимся тоном.

Онассис натянуто ответил:

– Можно купить новые украшения, но время и прилив никого не ждут.

– О, я и не знала, что в Средиземном море бывают приливы. Но тебе виднее – ведь моряк ты, – парировала Мария.

Тина мелодично рассмеялась:

– Она совершенно права, Ари. Невозможно представить, что мадам Каллас отправится в путешествие без драгоценностей. Я бы точно прихватила свою шкатулку. – Она заговорщически взглянула на Марию и добавила: – На случай, если вдруг захочется сбежать.

Остальные гости сидели под полосатым тентом, покрывавшим главную палубу, и пили чай или коктейли, а Черчилль – шампанское Pol Roger.

Мария сделала глубокий вдох. В последний раз премьер-министр Великобритании посетил Афины в 1944 году, чтобы поддержать временное правительство в борьбе с повстанцами-коммунистами.

Мария стояла в толпе, наблюдая за проезжавшей мимо большой черной машиной, и лишь мельком увидела бледное лицо на заднем сиденье, но восторженность окружающих помогла ей почувствовать его легендарную харизму. Мать и друзья называли Черчилля спасителем Греции. Но некоторые оперные коллеги считали, что премьер-министр и британская армия не должны вмешиваться в битву за греческую душу.

У Марии была своя причина благоволить Черчиллю. В разгар битвы за Афины они с матерью три недели прятались от вооруженных коммунистов на улице Патиссион, питаясь консервированными бобами и сухофруктами, пока их наконец не вызволил возлюбленный Джеки. Для Марии Черчилль был человеком, который спас ее от убийства матери.

Онассис подвел Марию и Титу к плетеному креслу, в котором сидел этот великий человек, – низко надвинутая соломенная шляпа скрывала знаменитые черты. Позади стояла его жена Клемми, одетая в полосатое платье-рубашку.

– Сэр Уинстон, леди Черчилль, позвольте представить, – Онассис сделал паузу для пущего эффекта, – Марию Каллас и ее мужа, синьора Менегини.

Черчилль сделал небрежную попытку подняться, но тут же вновь опустился в кресло и сказал:

– Простите, что не встаю, мое колено снова расшалилось.

– Пожалуйста, сидите, сэр Уинстон. Для меня огромная честь познакомиться с вами. – Мария сделала грациозный жест, похожий на реверанс, и продолжила: – В последний раз я видела вас, когда мне был двадцать один год. Вы приехали в Афины, чтобы принести мир в мою бедную страну. Помню, я так громко кричала и аплодировала, что в тот вечер не могла петь.

Словно в подтверждение своих слов она дотронулась до горла.

Черчилль озадаченно посмотрел на нее:

– Так вы певица, мадам Каллас? Что вы поете? Греческие песни?

Мария сделала шаг назад, пытаясь замаскировать изумление. Остальные английские гости пытались сдержать улыбку. У Тины вырвался смешок, но Онассис быстро вмешался, громко расхохотавшись:

– Греческие песни!

Он повернулся к Марии:

– Надеюсь, вы наслышаны об английском юморе.

Мария растянула губы в подобии улыбки. Черчилль, выглядевший еще более озадаченным, добавил:

– Что ж, я надеюсь, вы споете для нас как-нибудь вечером, дорогая леди.

Мария напряглась. Неужели Уинстон Черчилль считал ее артисткой дешевого кабаре? Она собиралась ответить, что не является певицей такого сорта, но тут вмешалась Клемми:

– У моей младшей дочери Мэри есть одна из ваших пластинок, мадам Каллас. Думаю, это одна из ее любимых записей.

Мария грациозно поклонилась в знак признательности, как будто приняла букет на сцене.

– Рада это слышать! Надеюсь, вы приведете ее на мое выступление, если я приеду в Ковент-Гарден. Я смогу достать вам лучшие места.

Клемми слегка улыбнулась:

– О, как это любезно, мадам Каллас.

Онассис указал на молодую пару едва за тридцать, стоявшую рядом с Черчиллями. Высокого веселого мужчину и яркую наблюдательную женщину представили как Энтони и Нони Монтегю Браун – личного секретаря премьер-министра с супругой. За ними стояли дочь Черчилля Диана Сэндис и шестнадцатилетняя внучка Селия.

Диана вяло пожала руку Марии, а затем повернулась к ее мужу:

– Приветствую, синьор Каллас!

Последовала пауза, а затем Менегини довольно холодно произнес:

– Mi scusi[25], синьора, но я синьор Менегини.

Диана удивленно посмотрела на него:

– О, я думала вы женаты.

Мария снисходительно улыбнулась:

– По традиции певицы сохраняют девичьи фамилии.

– Надо же, как интересно, – ответила Диана.

Онассис хлопотал вокруг Черчилля – для него он был чем-то средним между любимым дядей и папой римским. Почувствовав, что молчание слишком затянулось, он обратился к Тине.

– Раз все наши гости прибыли, пора показать им яхту, – сказал он и жестом пригласил Марию, Титу и остальных, кроме Уинстона и Клемми, следовать за ним.

Он сбежал вниз по парадной лестнице, освещенной огромной люстрой, и провел их в помещение, оборудованное под бар, в котором уже ждал бармен в белом пиджаке.

– Все в этой комнате вдохновлено моим любимым мифическим героем – Одиссеем.

Ари указал на висящую на стене карту путешествий Одиссея по Средиземному морю, а затем на саму барную стойку, испещренную строками на древнегреческом. Энтони Монтегю Браун наклонился вперед и начал читать по слогам:

– Thalassos oneiros – море цвета темного вина, если я не ошибаюсь.

Ари просиял от удовольствия.

– Вы получили прекрасное образование, Энтони. На этой стойке – все мои любимые строки из «Одиссеи».

Он взглянул на Марию:

– Что вы будете пить?

Мария покачала головой, но Онассис уже щелкнул пальцами, подзывая бармена.

– Шампанского для всех!

Бармен немедленно достал бутылку ледяного Pol Roger – кажется, он ждал этого момента.

Ари поднял бокал.

– За «Кристину» и всех, на ней плывущих.

Все послушно чокнулись.

Онассис сел на один из барных стульев, обитых серой кожей. Он похлопал по сиденью рядом с собой, жестом приглашая Марию присоединиться. Затем он повернулся к ней и с пугающей улыбкой спросил:

– Тебе удобно, Мария?

Вопрос был явно риторическим, потому что он тут же радостно продолжил:

– Надеюсь, что да, потому что ты сидишь на самом большом в мире пенисе.

Мария вскочила как ошпаренная, плеснув шампанским на «море цвета темного вина». От души рассмеявшись своей шутке, Ари погладил сиденье.

– О, не пугайся! Это кожа крайней плоти китов. Потрогай, какая мягкая.

И он снова ласково погладил сиденье. Тина повернулась к Марии:

– Не обращай внимания. Это фирменная выходка Ари. Никто не находит ее забавной, но он все равно продолжает. Однажды я прикажу обить эти проклятые стулья ярким ситцем.

Онассис сказал Марии по-гречески:

– Прости, если тебя задела моя грубость. Просто в глубине души я все тот же Tourkospouros из Смирны.

– Это не оправдывает дурные манеры, – ответила Мария на том же языке.

Ари снова рассмеялся. Когда их взгляды встретились, Мария почувствовала, как между ними пробежала искра. Они понимали то, что ускользало от всех остальных в этой комнате. Ее муж не слышал ни слова из этого разговора, но почувствовал, что настроение изменилось. Он опасливо повертел головой, словно вылезший из норы крот.

Тина тоже заметила нарастающее напряжение и коснулась локтя Марии.

– Позволь проводить тебя в каюту.

Мария последовала за ней по коридору, вдоль которого тянулись двери с названиями греческих островов. Тина остановилась перед «Итакой», и Мария заметила у нее на руке тонкую полоску золота.

– Какой красивый браслет.

Тина с удивлением шевельнула рукой, будто пытаясь отогнать муху.

– Этот? Аристо подарил мне его, когда мы… – она засомневалась, стоит ли говорить об интимных обстоятельствах, предшествовавших подарку, а затем произнесла: – Обручились.

Мария посмотрела на бриллиантовые буквы на золотом ободке.

– ТСЛОА… Что это означает?

Тина оглянулась через плечо на мужа, который следовал за ними.

– Думаю, здесь написано «Тине с любовью от Ари». Верно?

Онассис пожал мощными плечами:

– Что же еще?

* * *

Их каюта была великолепна, как и вся яхта. Но Мария, привыкшая за годы гастролей к безликой роскоши, почти не замечала шикарного интерьера. Она сидела за туалетным столиком орехового дерева и выводила стрелки, как всегда перед выходом на сцену. Краем глаза она заметила красный кожаный футляр с логотипом Cartier, в котором лежали подаренные Онассисом украшения. Открыв его, она зажмурилась от засверкавших желтых огней, затем вздохнула и захлопнула крышку.

Она нажала на кнопку звонка, и через несколько секунд появилась горничная в униформе.

Боясь передумать, Мария быстро сказала:

– Пожалуйста, передайте это мистеру Онассису. И скажите, что я не могу это принять.

Горничная кивнула с профессионально-вежливым выражением лица:

– Да, мадам.

– О, только постарайтесь сделать это без свидетелей.

– Конечно, мадам.

Горничная исчезла, и Мария тут же пожалела о своем поступке. Ни одно из ее украшений не могло сравниться с этими бриллиантами. Но что-то в выходке Онассиса с барным стулом выбило ее из колеи. Мария почувствовала знакомую дрожь, и ей стало не по себе. Она не давала ему права отпускать пошлые шутки на ее счет. Она не из тех, кто готов заплатить за колье такую цену.

* * *

Ужин подали в главной столовой. На украшавших стены фресках Тина с детьми резвились в оливковых рощах и античных храмах, словно юные божества греческого пантеона.

У детей была своя столовая, но в тот вечер их позвали, чтобы представить гостям.

Александр унаследовал тонкие черты и непринужденность матери; его сестра Кристина с волевым лицом и фирменным прищуром была копией отца, но ей не хватало его заразительной улыбки. У обоих были прекрасные манеры, они без стеснения общались с гостями, пока за ними не пришла английская гувернантка. Когда они уходили, Ари подхватил их на руки, сжал в медвежьих объятиях и крепко расцеловал. Тина лишь слегка помахала рукой и пожелала им крепких снов.

За ужином Марию усадили между Черчиллем и Онассисом, Менегини – между Нони Монтегю Браун и Тиной. Мария взглянула на Онассиса, чтобы понять, получил ли он колье, но ничто в его поведении этого не выдавало. В отличие от других мужчин, одетых в пиджаки и, в случае Титы, галстук, Ари появился в рубашке поло с короткими рукавами, легких брюках и пляжных туфлях. Две верхние пуговицы были расстегнуты, обнажая волосатую грудь. Шок от его предпочтений в гардеробе, должно быть, отразился у Марии на лице, потому что Онассис с ухмылкой сказал по-гречески:

– Думаешь, мне стоило по примеру твоего мужа надеть галстук?

Мария пожала плечами:

– Одевайся как простолюдин, если тебе так хочется. Вряд ли кому-то придет в голову сделать тебе замечание – это же твоя лодка.

Ари рассмеялся:

– Верно. Я считаю, каждый должен носить то, что ему по душе.

– Тебе бы понравилось, если бы я пришла на ужин в шортах? – парировала Мария.

Онассис посмотрел на ее белое вечернее платье с открытыми плечами.

– Это было бы прискорбно – думаю, в паре десятков твоих чемоданов, доставленных на борт, есть несколько вечерних платьев, столь же красивых, как то, что ты выбрала сегодня.

После ужина, когда Онассис помогал сэру Уинстону усесться в его любимое кресло на палубе, Диана Черчилль сказала Менегини:

– Надеюсь, ваша жена споет для нас, пока мы все здесь.

Услышав это, Онассис обернулся и добавил:

– Да. Для «Кристины» было бы честью, если бы Мария Каллас спела на ее палубе.

Черчилль, уловивший конец разговора, спросил:

– Она собирается петь? Как чудесно! Я всегда питал слабость к Гилберту и Салливану. Бывало, я напевал Modern Major General из «Пиратов Пензанса» на военных советах, сводя с ума настоящих генералов.

Онассис обратился к Менегини:

– Как вы думаете, мы сможем уговорить вашу жену спеть для нас?

Менегини покачал головой.

– Боюсь, моя супруга не устраивает вечерних шоу после угощения, – твердо сказал он.

Улыбка Онассиса не дрогнула.

– О, какая жалость.

Подошла Мария.

Менегини сказал ей по-итальянски:

– Я только что сказал, что ты не поешь за еду, Мария.

С того места, где сидел Черчилль, раздалось ворчание:

– Так она собирается петь или нет? Если нет, я иду спать.

Онассис посмотрел на Марию умоляющими глазами. Если она откажется, он потеряет лицо. На мгновение она почувствовала соблазн наказать его за грубость в баре, но ей не хотелось вовлекать в свою месть Уинстона Черчилля. Она сделала свой фирменный грациозный жест в сторону пожилого человека и улыбнулась.

– Для меня честь спеть для человека, который спас мою страну.

Мария подошла к роялю, стоявшему в углу, обдумывая, что ей следует исполнить. Затем она повернулась к другим гостям, на мгновение задержав взгляд на Онассисе.

Сделав глубокий вдох, она пропела:

– L'amour est un oiseau rebelle…[26]

Гордая песня Кармен прорезала тишину средиземноморской ночи и буквально околдовала пассажиров и экипаж «Кристины». Один за другим на палубу стали подниматься матросы, чтобы послушать чудесную музыку. Время на яхте словно замерло.

Когда стихла последняя нота, пассажиры и экипаж восторженно захлопали. Аплодисменты пробудили Черчилля от приятной дремоты. Увидев, что Мария грациозно кланяется, он сказал:

– Какие у вас потрясающие легкие, мадам Каллас. Мой слух уже не тот, что прежде, но благодаря вам я не пропустил ни одной ноты.

Мария лучезарно улыбнулась и грациозно коснулась ключицы.

– Я так рада это слышать, сэр Уинстон. Если бы вся моя публика была столь же внимательна.

Когда Монтегю Браун помогал своему боссу подняться на ноги, величественный старик прошептал ему на ухо:

– Она что, собирается петь каждый вечер?