– Ве, ве, ве, ве.

Мария с шумом выталкивала воздух сквозь зубы, разогревая голос. Она глубоко вдохнула животом, начала подниматься вверх по октаве и почувствовала, как расслабляются мышцы, а ноты становятся более длинными и плавными. Она рисовала каждую музыкальную фразу, как линию на листе бумаги, и эта линия должна была начинаться и заканчиваться без клякс. Однажды она разговаривала с преподавательницей балета о том, как та готовит своих учениц: «Я прошу представить, что их мышцы сделаны из ириски: когда она холодная, ее можно разломить, но, если ее разогреть, она растягивается, становится податливой, и сломать ее уже невозможно».

То же самое относилось к мышцам, задействованным при пении: они должны быть разогретыми и эластичными, чтобы ноты лились как вода. Сами голосовые связки – складочки кожи размером с ноготь – должны быть хорошо смазаны, иначе они не смогут раскрыться. Только тщательные разминки и постоянные упражнения поддерживают голосовой аппарат в рабочем состоянии, но никакое усердие не может защитить от вируса или усталости мышц, работавших слишком много и слишком долго. Каждый раз, набирая в легкие воздух перед тем, как взять ноту, Мария задавалась вопросом, сколько монет у нее осталось. Как женщины рождаются с набором яйцеклеток, которые им когда-нибудь понадобятся для зачатия, так и певцы рождаются с неким запасом выступлений, и приходит день, когда их голос теряет красоту и мощь.

Вспоминая о невероятном месяце в Венеции в самом начале карьеры, когда у нее было по два выступления в неделю – оперы Вагнера и Беллини, – Мария содрогалась от собственной самоуверенности.

Сопрано, приглашенная солировать в «Пуританах», заболела. Жена маэстро Серафина услышала, как Мария поет арию из «Нормы», и предложила мужу взять на роль Эльвиры в «Пуританах» исполнительницу Брунгильды в «Валькирии» Вагнера. Маэстро счел это предложение абсурдным – все равно что просить ломовую лошадь выиграть дерби, – но жена настаивала. Марию вызвали к нему в кабинет, она прекрасно прочитала партию с листа, и дирижеру пришлось признать, что супруга была права.

Мария была в восторге, когда Серафин предложил ей петь Эльвиру. Выучить совершенно новую партитуру, одновременно исполняя Брунгильду, было непросто, но она расцвела от уверенности Серафина в ее способностях и поддалась магии их музыкального общения. Всемирно известный дирижер поверил в нее и помогал исполнять все ее мечты.

Она безоговорочно доверяла ему. Он был идеальным «музыкальным отцом»: поддерживал, восхищался и умело раскрывал ее талант. Всякий раз, когда она спрашивала о каком-нибудь нюансе роли, он смотрел на нее снизу вверх – она была на десяток сантиметров выше – и, прищурившись, говорил: «Когда хочешь найти нужный жест, когда хочешь понять, как вести себя на сцене, послушай музыку – больше ничего не требуется». Серафин научил ее погружаться в партитуру.

Однако – как ни тяжело было это признать – маэстро не задумывался о том, что он делает с ее голосом.

Он никогда не предупреждал Марию о последствиях того, что она так много поет в столь юном возрасте. Он поощрял ее исполнять все, что было ей под силу, но никогда не задавался вопросом, стоило ли это делать. Только теперь она поняла, что добродушный седовласый ученик Тосканини думал не о ней, а о себе. Открытие «божественной Каллас» вооружило его против критиков, твердивших, что он лишь эхо своего великого учителя. Она была его чудом. Поощряя Марию петь Лючию, Амину из «Сомнамбулы» и Норму – три великие партии бельканто, – когда ей было едва за двадцать, он ни разу не намекнул, что за ранний расцвет придется заплатить немалую цену.

Трагедия заключалась в том, что сейчас она была гораздо более виртуозной исполнительницей, чем десять лет назад. Если бы только Серафин или Тита попросили ее подождать несколько лет, чтобы разум догнал тело. Но их волновало лишь чудо по имени Каллас. Единственным человеком, который пытался предостеречь ее, была Эльвира. Но разве можно было ожидать, что Мария вспомнит притчу о золотых монетах, когда маэстро Серафин – божество оперного пантеона – побуждал ее исполнять все роли в репертуаре?

– Ж-ж-ж, ши-и-и.

Голос разогрелся, она была готова петь. Ее дебютом в Париже было выступление в поддержку ордена Почетного легиона, после которого был запланирован банкет в фойе оперного театра. В зале должен был присутствовать президент Франции, к тому же Эльза заверила ее, что там будет le tout Paris[19]: «На дамах будет столько бриллиантов, что вам не понадобятся софиты». В первом отделении Мария решила спеть несколько любимых арий; во втором – весь второй акт «Тоски», самую драматичную сцену в ее репертуаре, вместе с известным баритоном Тито Гобби.

Она работала над арией Лючии, время от времени останавливаясь, чтобы попрактиковаться в трелях – вокальном проявлении безумия героини, – когда вошел Менегини. Он прислонился к дверному косяку и некоторое время слушал, как она поет, а затем подошел и положил руку ей на плечо.

– Ты никогда не звучала лучше. Беспокоиться совершенно не о чем.

Мария раздраженно обернулась:

– Конечно есть – после того, что произошло в Риме.

Менегини вздохнул:

– В Риме ты пошла на определенный риск накануне вечером, но здесь, конечно, этого не произойдет.

Мария захлопнула крышку пианино.

– Ты говоришь как журналист, пытающийся обвинить меня в том, в чем, как ты прекрасно знаешь, не было моей вины. У меня был бронхит – это не редкость в середине зимы.

Тита отступил на шаг назад.

– Я подумал: возможно, тебе не стоит петь арию Лючии в первом отделении?

– Почему? – спросила Мария угрожающим тоном.

– Потому что это одна из самых сложных вещей в твоем репертуаре. Может, лучше выбрать что-то из «Кармен»? Если ты споешь «Хабанеру», будет настоящая сенсация. Никто не слышал, как ты исполняешь эту арию, а я знаю, как ты в ней хороша.

Глаза Марии заблестели.

– Хочешь сказать, что я недостаточно хороша для Лючии?

Менегини яростно замотал головой:

– Разумеется нет! Но поскольку это концерт, на котором ты можешь петь все, что захочешь, я подумал, что, возможно, стоит удивить публику.

– Кармен – партия для меццо-сопрано.

– Тем более замечательно, что ты так прекрасно ее исполняешь.

Мария покачала головой:

– Нет, нет и нет. Спеть арию Кармен равносильно признанию поражения. Я должна спеть арию Лючии, чтобы доказать, что я все еще Каллас.

Менегини неуверенно шагнул к ней.

– Ты всегда будешь Каллас.

Мария печально покачала головой, прижав длинную тонкую руку к основанию шеи.

– Вот Каллас, – воскликнула она, схватившись за горло, – без этого я всего лишь Мария.

Тита никак не отреагировал – он много раз слышал подобные заявления.

Вошла Бруна, она несла огромный букет.

– Еще один? – удивилась Мария.

В другом конце комнаты стояли две такие же внушительные цветочные композиции.

– Тайный поклонник? – спросил Менегини.

– Их приносят весь день. О, в этом есть записка.

Она открыла маленький конверт и прочитала послание на греческом:

От другого грека.

– Онассис.

Менегини неодобрительно поджал губы.

– Все же подумай о «Кармен». Это всего лишь гала-концерт, и раз ты так, – он сделал паузу и, поморщившись, продолжил, – великодушно отказалась от гонорара, зачем рисковать, выходя с арией Лючии? В конце концов, – он многозначительно посмотрел на цветы, – мы не миллионеры.

Мария оторвалась от роз и повернулась к мужу, издав нечто, похожее на рычание:

– Я пою не ради денег, Тита.