В последний раз убедившись, что ее макияж идеален, – в конце концов, она прибыла в Париж, – Мария взяла на руки Тоя и вышла на верхнюю ступеньку трапа самолета. Она выбрала костюм от Dior в знак уважения к городу, в котором состоится ее дебют. В приталенном жакете и узкой длинной юбке было трудно спускаться и даже дышать, зато силуэт был идеальным. Она подняла руку в белой перчатке, помахала, как английская королева, и улыбнулась, не показывая зубов.

Как только она ступила на землю, начались вопросы.

– Каково это – дебютировать в Париже, мадам Каллас?

Мария повернулась лицом к репортеру и с любезнейшей улыбкой ответила на превосходном французском:

– Для меня большая честь быть здесь. Мне не следовало ждать так долго.

– Вы в костюме от Dior, мадам?

– Разумеется! Приехав в Рим, поступай как римляне. А в Париж – как парижане.

Французская пресса рассмеялась, последовала еще одна серия фотовспышек. Мария положила руку на талию и приняла несколько модельных поз.

Она почти добралась до спасительного здания аэропорта, когда из толпы раздался голос американца:

– Вы уверены, что на этот раз будете петь, мадам Каллас?

Она знала, что ей следовало не обращать внимания и молча войти в терминал, но американец заговорил снова:

– Вы собираетесь разочаровать парижан так же, как разочаровали римлян?

Мария приказала себе продолжать идти, но ее словно кто-то дернул за невидимую ниточку: она повернула голову и пристально посмотрела на американского журналиста.

– Я бы разочаровала парижан, если бы проявила к ним неуважение, спев плохо.

– Но что вы скажете зрителям, которые заплатили за билеты, чтобы увидеть Каллас, а вы отменили выступление?

– Что я настоящий соловей, а не заводной.

Подошел Менегини. Заглянув в глаза жены, он взял ее под локоть и повел в терминал, не дав возможности ответить на остальные вопросы.