Мария вздрогнула и проснулась. Светящиеся стрелки ее дорожных часов показывали два часа ночи. На мгновение ей показалось, что она вернулась в Милан, а затем ее накрыл ужас произошедшего. Она выбралась из постели; спотыкаясь, пошла в ванную за снотворным, вытряхнула на ладонь две голубые таблетки и проглотила.

Из спальни доносился храп Менегини. Ей захотелось потрясти и разбудить его, но она знала, что он лишь разозлит ее: он не понимал, что ей довелось испытать в тот вечер. Она пошла в гостиную. В комнате было темно, красные бархатные шторы были плотно задернуты, но она все равно слышала скандирование: «Callas, la strega», доносившееся с площади. Не включая свет, она подошла к окну и выглянула на улицу.

Перед отелем толпилось около пятидесяти человек, в основном молодежь. Взявшись за руки, они вопили о ведьме из Милана, явно наслаждаясь происходящим. Если бы только один из этих беспечных юнцов оказался на ее месте и почувствовал, каково это – выйти перед двухтысячной аудиторией, понимая, что тебе нечего ей предложить. Возможно, кому-то из них уже разбивали сердце – изменила девушка или умер кто-то из родителей, – но откуда им было знать, как невыносимо больно чувствовать, что поток зрительской любви уходит, и, возможно, навсегда? Как они могли понять жгучий стыд от осознания растраты чего-то бесконечно ценного ради порыва тщеславия? Она оглянулась на храпящего мужа и подумала, что с ними станет, когда все золотые монеты будут потрачены. Мария столько раз говорила прессе о страстном желании остепениться и заняться семьей, но теперь, когда этот мираж казался не просто возможным, а неизбежным, она чувствовала отвращение. Она не хотела до конца своих дней слушать этот храп и не помнить, как звучат аплодисменты, которые могли бы его заглушить. Что касается детей, забеременеть в ее возрасте было бы таким же чудом, как непорочное зачатие Девы Марии, в честь которой ее назвали. На мгновение Мария представила, как выходит на балкон и, подобно Тоске, шагает вниз. Она столько раз проделывала это на сцене, искренне веря, что ее не ждет ничего, кроме вечного забытья, и почти с удивлением ощущая мягкость матраса под картонными зубцами декораций замка Святого Ангела. Но она не была готова разбиться в кровь о камни.

У нее чесались руки вырвать Титу из объятий морфея. Рассказать ему, как сильно он ее подвел. Почему он не послушал, когда она попросила отменить выступление? Как мог солгать о замене и объявлении о том, что она не в голосе? В прошлом он был ее опорой, а теперь превратился в песчаный столб – стоило слегка прислониться к нему, и он бы рассыпался. Она вспомнила руку Онассиса на талии, когда они танцевали, запах сигары и смелость, с какой он выхватил камеру из рук фотографа и засветил пленку. По крайней мере, Аристо не видел ее унижения на сцене. Это было бы куда хуже, чем разочаровать президента Грончи. Для Онассиса она хотела быть Нормой, гордо идущей навстречу смерти, а не униженной и оставленной всеми мадам Баттерфляй. Что до предложения Эльзы выйти на сцену и произносить свои реплики речитативом… Если бы она не уговорила ее пойти в тот проклятый ночной клуб, ничего этого не случилось бы. Она никогда ее не простит.

Веки Марии отяжелели. Она медленно вернулась в спальню, надела маску, вставила беруши и спряталась в коконе тьмы. Погружаясь в долгожданный сон, она поклялась божеству, которое наделило ее сверхъестественным даром, что отныне станет охранять его даже ценой жизни. Она до последнего будет поддерживать священный огонь, горящий в ее душе. Она раскаялась в своих грехах против судьбы и никогда не забудет своего создателя…

Когда на следующий день Мария открыла глаза, у кровати сидела Бруна. Она поприветствовала хозяйку, и ее милое круглое лицо расплылось в улыбке.

– Который час?

– Уже перевалило за полдень, мадам. Я подумала, что вам нужно выспаться. Было так много цветов и звонков, но я всем сказала, что мадам нездоровится и ей нужно отдохнуть.

В гостиной были разложены газеты. Первые полосы пестрели снимками Марии и Эльзы, пьющих шампанское в клубе Il Circolo в канун Нового года. Из-за случайного освещения ее глаза горели, как у вакханки. Все журналисты осуждали ее за то, что она ходила по вечеринкам вместо того, чтобы сберечь голос и спеть для президента республики.

Мария велела Бруне убрать газеты и тяжело опустилась на диван. Подошел Тита и сел рядом.

– Все кончено, – сказала Мария. – Я больше никогда не буду петь.

Тита сжал ее руку.

– Конечно будешь, tesoro.

– Я знала, что это когда-нибудь произойдет. Тебе следовало послушать меня, Тита. Но нет, ты убедил меня выступить.

Тита съежился, чувствуя, как в ней закипает ярость.

– Я вызвал машину – мы едем домой.

– Домой? У меня еще четыре выступления.

Тита покачал головой:

– Санпаоло нашел другую Норму.

– Другую Норму? А если я скажу, что готова…

Тита осторожно опустил руки на колени.

– Думаю, нам лучше вернуться в Милан. Тебе нужно отдохнуть.

– Мне вчера нужно было отдохнуть! А теперь я должна восстановить репутацию.

Мария встала и с презрением посмотрела на него сверху вниз.

– Две минуты назад ты сказала, что никогда больше не будешь петь, – сказал Тита, потупив глаза.

Мария начала расхаживать взад-вперед.

– Сейчас же позвони Санпаоло и скажи, что я выполню свои обязательства.

Тита вздохнул:

– Мария, он объявил прессе, что тебя не пустят на порог театра из-за неуважения, которое ты проявила к президенту, уйдя с середины спектакля.

Вошла Бруна и поставила на стол огромную корзину красных роз.

– Здесь записка, мадам.

Мария открыла конверт – послание было на греческом:

Мы единственные два грека в мире, которые понимают цену славы.

* * *

Когда она выходила из отеля, ее ослепили вспышки фотокамер – не помогли даже закрывавшие пол-лица темные очки. Вчерашняя толпа разгневанных любителей оперы сменились полчищем международной прессы.

– Как вы прокомментируете то, что итальянский парламент назвал ваш отказ спеть перед президентом актом государственной измены?

Мария подняла голову и плотно сжала губы. Казалось, она не слышала вопросов, которые выкрикивали ей со всех сторон на всех языках.

– Мадам Каллас, что вы скажете на обвинение в том, что вы пренебрегаете искусством ради светской жизни?

– Дарси Гринфилд, The New York Times. Ваша карьера закончена?

Наконец перед ней появилась машина, дверца открылась, и она с гордо поднятой головой села на заднее сиденье, смотря строго перед собой.

Когда они добрались до Милана, уже стемнело. Машина остановилась у здания на Виа Микеланджело Буонарроти, Бруна вышла первой, чтобы открыть дверь. Мария искала сумочку, когда раздался крик.

– Мадам, умоляю, не выходите из машины, – сказала Бруна, почти рыдая.

Но было слишком поздно. В неумолимом свете уличного фонаря Мария увидела выведенные на стене слова: «Смерть суке». А на пороге была аккуратно уложена дохлая собака.

Менегини успел подхватить жену, прежде чем она рухнула на тротуар.