Проснувшись на следующее утро, Мария сразу почувствовала неладное. Открыв рот, она попыталась позвать Бруну, но ее горло словно зажали в тиски. Это было наказанием за то, что она поставила собственное удовольствие – нет, тщеславие – выше долга перед искусством. Мария сгорала от стыда. Как она могла позволить Эльзе уговорить ее пойти в тот дурацкий клуб? А с какой уверенностью Онассис говорил о том, что она примет его приглашение! Мария прижала ладони к векам и постаралась прогнать из памяти насмешливое выражение его лица. Обыватель, который даже не притворялся, что любит оперу, мужчина, который сказал, что находит ее привлекательной, но не понимал, как она одарена. Она не была одной из окружавших его женщин, которые только и делали, что принимали приглашения на обед и устраивали частные ужины на тридцать персон. Она служила искусству и прославилась благодаря необыкновенному таланту, а не потому, что вышла замуж за подходящего мужчину или унаследовала родительское состояние.

В дверь постучали – Бруна принесла кофе. Мария указала на горло, и горничная побежала за Титой.

Мария написала на листке бумаги:

Придется вызывать замену.

Тита побледнел.

– Мария, ты должна сегодня петь. Президент республики приехал специально ради тебя, а не для того, чтобы послушать какую-то дублершу. Я вызову врача. Посмотрим, что он скажет. А пока отдохни – вдруг тебе станет лучше. Ты же знаешь, что иногда голос возвращается.

Мария покачала головой. Тита вышел из комнаты, чтобы позвонить доктору, а Мария выпила чай с медом, который принесла Бруна. Голос действительно иногда возвращался, но, если это наказание свыше, ее вряд ли пощадят.

Через несколько часов приехал врач. Он осмотрел ее горло, померил давление и серьезно произнес:

– Вы сами знаете, что я собираюсь вам сказать, мадам Каллас.

Мария кивнула.

– И тем не менее мне придется это произнести. У вас слишком низкое давление. Ваше тело страдает от напряжения, и это отражается на горле. Вам необходим полный покой.

Тита подался вперед.

– Но сегодня вечером она поет для президента!

– Не думаю, что президент захочет увидеть, как она упадет в обморок на сцене.

Тита выглядел совершенно потерянным.

– Думаете, это возможно?

Доктор пожал плечами:

– Я бы не стал рисковать.

Мария написала в блокноте:

Позвони менеджеру и скажи, что нужно найти замену.

Доктор пожал ей руку.

– Это мудрое решение, мадам Каллас.

Мария слышала, как муж разговаривает по телефону в соседней комнате:

– Но врач сказал, что она может упасть в обморок на сцене.

Наступила пауза – Тита ждал, когда стихнет поток мучительных протестов на другом конце провода.

– Я понимаю, как все ужасно. Но я бы не позвонил, если бы моя жена не была серьезно больна.

Последовала еще одна пауза.

– Если считаете, что это необходимо.

Он закрыл дверь, и Мария не услышала остаток разговора. Она закрыла глаза и попыталась уснуть, но каждый раз, погружаясь в дремоту, она чувствовала прикосновение губ Онассиса к своей шее и вздрагивала от стыда.

* * *

Эльза приехала после обеда. Мария слышала, как Тита безуспешно пытается отделаться от нее, но через несколько секунд она ворвалась в комнату и теперь сидела на кровати, сжимая руку подруги.

– О бедняжка! О моя несчастная дива! Это все моя вина – это я позволила тебе выйти в свет прошлой ночью. Мне следовало прислушаться к внутреннему голосу и настоять на том, чтобы ты оставалась дома в постели. Но я знаю, как сильно ты хотела повеселиться. Мне показалось несправедливым, что самая красивая женщина в мире должна в Новый год сидеть совсем одна.

Мария убрала руку.

– Но я уверена, очень скоро тебе станет лучше. Не представляешь, какая толпа соберется сегодня вечером. Колонны, Дориа Памфили, Джина Лоллобриджида собственной персоной, даже герцогиня Альба прилетела из Мадрида.

Мария что-то быстро написала в блокноте.

Эльза надела очки, чтобы прочитать, и нахмурилась.

– Вряд ли это слова валькирии, мадам Каллас. Ты и правда собираешься сдаться из-за того, что у тебя болит горло? Бывало, я продолжала играть в кинотеатрах, хотя мои пальцы кровоточили, потому что не хотела подводить зрителей.

Мария снова что-то настрочила. Прочитав это, Эльза сказала:

– Что ж, дорогая, я прекрасно знаю, что мое скромное музицирование не сравнится с гала-представлением в Римской опере. Но я все равно считаю, что шоу должно продолжаться. Неужели ты думаешь, что я жажду быть душой и сердцем каждой вечеринки? Зачастую мне тоже хочется остаться в постели в обнимку с пуделем. Но я знаю, как будет разочарована толпа, если я не появлюсь. А в твоем случае умножь это разочарование в тысячу раз.

Эльза посмотрела на Марию из-под полуприкрытых век, пытаясь решить, возымел ли действие ее монолог.

– Конечно, если ты действительно не сможешь выступить, я попробую позвонить Ренате Тебальди. Она тоже пела «Норму» – конечно, не так, как ты, – но это единственная певица в Италии, которая могла бы тебя заменить. Руководство оперного театра постесняется к ней обратиться, но, если я попрошу о личном одолжении, она обязательно согласится. Пожалуй, стоит позвонить прямо сейчас. Ты согласна?

Одного взгляда на лицо Марии было достаточно, чтобы понять, что она против.

– Норма – моя роль, – прошептала она.

Эльза кивнула:

– Конечно! Никто не сравнится с тобой. Я лишь подумала, что Рената, по крайней мере, сможет убедить публику в том, что они не зря потратились на билет.

Эльза прекрасно знала, что Рената Тебальди находилась в Сан-Франциско и никак не смогла бы заменить Марию, но она сделала ставку на то, что ее подруга об этом не подозревала, и оказалась права. Перспектива такой замены подстегнула Марию к действию.

В пять часов она оделась, повязала на шею шелковый шарф, а поверх него – кашемировый.

– Ты уверен, что заменяющая меня певица готова, Тита?

Он кивнул. Менегини понятия не имел, так ли это, но был готов солгать, если это означало, что Мария сядет в машину. Он был уверен: как только она окажется в гримерной, волнение перед выступлением придаст ей сил и она перестанет беспокоиться о потере голоса. Ее самый большой страх был беспочвенным: в конце концов она всегда брала нужные ноты.

Помимо свалившихся ей на голову недугов, час назад Мария ощутила тупую боль в паху. Когда она пошла в ванную, ее опасения подтвердились: месячные начались на пять дней раньше срока. Это был худший день месяца для пения, и оперные театры старались не ставить ее выступления на первый день цикла. На этот раз тело сыграло с ней слишком злую шутку. Она нашла аспирин в шкафчике и проглотила несколько таблеток. Глядя на свое отражение, она задалась вопросом, сможет ли закончить сегодняшнее выступление. Что, если золотых монет больше не осталось?

Бруна ждала ее у двери. Она держала термос со специальным чаем для горла и кашемировый халат, который Мария надевала в перерывах между выступлениями.

Бруна посмотрела на хозяйку и спросила:

– Принести грелку?

Мария кивнула, в очередной раз удивляясь предусмотрительности своей горничной.

В машине она сказала Тите, чтобы он еще раз проверил, готова ли замена, и попросила, чтобы распорядитель сцены перед началом спектакля сделал объявление о том, что мадам Каллас выздоравливает после болезни и находится не в лучшей форме.

* * *

Ожидая своего выхода, Мария поклялась, что больше никогда и ни за что не пренебрежет своим призванием. Она рождена, чтобы петь, а не слоняться по ночным клубам с людьми, которые не понимали и не ценили ее особый дар. Случилось так, что именно сегодня она пела Норму, женщину, предавшую священный долг перед своим народом ради любви вероломного мужчины. Конечно, решение пойти на вечеринку, забыв о долге, было более прозаичным, чем поступок верховной жрицы друидов. Снова вспыхнув от стыда и трижды перекрестившись, она вышла на сцену.

Во время исполнения арии Casta diva придется напрячь все силы, чтобы голос звучал громче хора. Слушая, как оркестр играет вступление, Мария пыталась представить, что она споет так же легко, как раньше. Она сжала ноющие мышцы живота, набирая воздух в легкие. Первые строчки в среднем регистре были вполне приемлемы, но для того, чтобы голос и дальше звучал убедительно, нужно было совершить настоящий подвиг. Ее пение показалось бы удушливым или натужным, если бы она так долго не оттачивала эту партию.

Ей удалась и первая часть, и вторая, она даже взяла высокую ноту – голос взлетел над оркестром к царской ложе, где сидели президент с супругой. Но, дойдя до нисходящего глиссандо, предшествующего финальным аккордам, она почувствовала сухой щелчок в задней части горла. Она закончила арию, но поняла, что это плохой знак. Слушая последовавшие овации, Мария попыталась забыть о щелчке и насладиться обожанием публики.

По мере того как действие продолжалось, щелчки усилились и превратились в скрежет – в великолепном дуэте с Поллионом она почувствовала, что тянется к ноте и не находит ничего, кроме оболочки звука. Удивление в глазах тенора ясно дало понять, что ей не показалось. Она попробовала снова, и на этот раз сорвалась на крик.

Она не могла видеть зрителей, но услышала, как те ахнули от ужаса при звуке, который она издала. Она стояла на краю обрыва – малейший порыв ветра мог столкнуть ее в пропасть. Подавляя панику, она вдохнула через нос, пытаясь наполнить легкие воздухом и расслабить гортань, чтобы пропеть высокие ноты. Но даже выдохнув весь воздух, ей удалось издать лишь ужасный, немелодичный вопль.

Зал зашипел. Марии показалось, что она услышала мужской выкрик: «Возвращайся в Милан, ведьма».

Она заставила себя продолжать, сжимая руку поющего ей тенора, а затем они вместе закончили арию. Раздались аплодисменты – восторженные аплодисменты, – но сквозь них слышались и возгласы недовольства. Как только опустился занавес, Мария юркнула за кулисы в поисках Титы, но его там не было. Опустив голову, она убежала в гримерную и рухнула в объятия Бруны.

Мгновение спустя вошел сияющий Тита в сопровождении Эльзы. Они оба улыбались.

– Ты был великолепна, tesoro.

– Если бы я накрасилась, от моего макияжа не осталось бы и следа, – сказала Эльза, вытирая воображаемые слезы.

Мария смотрела на них безжизненными глазами.

– Вы либо оглохли, либо занимались чем-то другим. Свяжись с директором театра, Тита, и скажи, чтобы во втором акте меня заменили.

Тита не шелохнулся.

– Мария, ты преувеличиваешь.

– Не тебя назвали ведьмой, Тита. Делай, что я говорю.

Менегини попятился, словно ему дали пощечину.

Эльза попыталась положить руку Марии на плечо, но она дернулась как ошпаренная.

Бруна принесла несколько горячих фланелевых полотенец и начала обматывать ими шею Марии.

В гримерную улыбаясь вошел директор театра синьор Санпаоло.

– Мадам Каллас, позвольте сказать, как вы были великолепны и как нам повезло, что вы открываете наш сезон.

Мария посмотрела на Санпаоло точно так же, как десять минут назад смотрела на сцене на Поллиона, когда тот объявил, что хочет жениться на другой.

– Значит, вы не слышали, как мой голос сорвался в последнем дуэте? Возможно, я единственная, кто слушал. Мне не следовало соглашаться петь, зная, что я больна. Но я не хотела подводить вас и публику. Я не могу продолжать. Пригласите замену.

Услышав это, Санпаоло заметно сник.

– Возможно, стоит отложить начало второго акта, чтобы вы пришли в себя?

Мария покачала головой:

– Не получится. Меня нужно заменить.

Директор молчал.

Мария обернулась к Тите:

– Ты сказал, что у меня есть дублерша.

Тита пожал плечами:

– Я думал, что она есть.

Мертвенно-бледный Санпаоло побагровел:

– Прервать выступление, на котором присутствует президент, будет верхом неуважения.

Мария подняла руку, призывая его к молчанию:

– Синьор Грончи поймет. Кроме того, вы же сделали объявление перед спектаклем и предупредили зрителей, что я не в голосе.

Снова воцарилось молчание.

– Не было никакого объявления, и никакой дублерши тоже нет.

Мария схватила первое, что попалось под руку, – это оказалась баночка с кремом – и запустила ею в мужа. Драматический эффект был смягчен тем, что Менегини ловко поймал «бомбу».

Опять повисла пауза, а затем вперед шагнула Эльза.

– Мария, дело не только в твоем голосе, – неуверенно проговорила она, – само твое присутствие на сцене уникально. Даже если ты перейдешь на речитатив, зрители все равно будут очарованы. Это под силу только артисту твоего уровня. Ты величайшая актриса, думаю, это может сработать.

Санпаоло просиял от облегчения.

– Прекрасная идея: гораздо лучше продолжить выступление, даже если оно будет, гм, немного смазано, чем прервать его совсем. Все поймут и оценят ваше уважение к своему делу и другим исполнителям. Римская публика не похожа на миланскую; они понимают человеческие слабости…

Он замер, увидев, маску презрения на лице Марии. Такое ощущение, что на него смотрела сама Медуза горгона.

По громкоговорителю раздалось объявление: занавес поднимется через три минуты.

Санпаоло с мольбой взглянул на Марию, слегка покачиваясь, словно раздумывая, не упасть ли перед ней на колени. Но она даже не посмотрела на него. Мария закрыла лицо ладонями, растопырив пальцы, – скопировала жест мадам Баттерфляй, услышавшей о предательстве Пинкертона. Это подчеркивало отказ Баттерфляй принять правду, но сейчас она пыталась удержаться от крика.

Как они смели просить ее вернуться на сцену? Неужели они не понимали, что ее только что унизили, что она чувствовала себя так, словно с нее заживо содрали кожу? Она бы с радостью всех поубивала – Титу, который солгал ей, Эльзу, которая выманила ее из безопасного места, и этого скрягу директора, который не понимал, что остатками ее голоса нельзя жертвовать ради спасения гала-представления.

Раздался стук в дверь, и Джузеппе Ди Стефано, тенор, играющий Поллиона, просунул голову в гримерную, но тут же отступил, увидев немую сцену.

Мария посмотрела на него сквозь пальцы и жестом пригласила войти.

– Ты слышал, как я боролась с последней арией, Джузеппе. Расскажи им, каково певцу терять контроль над голосом.

Тенор развел красивыми руками:

– О Мария, мое сердце разрывается от ужаса за тебя. Петь с таким выражением – и не взять ту ноту. В другой опере это было бы не так заметно, но «Норма» – твоя коронная партия, и зрители ожидают совершенства. Если бы такое, не дай бог, случилось со мной, не знаю, как бы я смог вернуться на сцену.

Мария округлила глаза:

– Вы слышите, что он говорит? Публика ожидает совершенства! Я не могу вернуться и показать пародию на себя. Они ожидают Марию Каллас.

Она прошла мимо них в маленькую ванную в задней части комнаты и захлопнула дверь.

Все находящиеся в гримерной переглянулись. Джузеппе поспешил выйти, Эльза тяжело опустилась на стул Марии, а Тита жестом пригласил директора последовать за ним в коридор. Бруна, постучав, вошла в ванную.

Эльза услышала шум из зрительного зала: ритмичные хлопки вперемешку с освистыванием.

Она направилась по коридору к сцене. Истерика Марии ничем ее не удивила, а вот на бунт публики посмотреть стоило. По дороге она встретила Титу и Санпаоло.

– Вам не кажется, что следует выйти и что-нибудь сказать? – спросила она. – Похоже, народ проявляет нетерпение.

Глядя на непроницаемое лицо директора, она еще раз проговорила на ломаном итальянском:

– Devi parlare al pubblico[18].

Но мужчина, казалось, был не в состоянии понять ее слова. На мгновение Эльза подумала, не выйти ли ей самой на сцену и рассказать зрителям о том, что произошло, – из этого получилась бы отличная история для следующего выпуска ее вечернего шоу. Но, дойдя до кулис и услышав рев зала, Эльза попятилась к ступенькам, ведущим в партер. Ни одна история не стоила того, чтобы ради нее рисковать жизнью.

В толпе раздался громкий стон, когда президент Грончи с супругой покинули ложу. Позже Эльза поклялась, что видела, как Джина Лоллобриджида погрозила сцене кулаком, а ее светлость Дориа Памфили подожгла свою программку. Позже она поняла, что толпа скандировала: Callas, la strega, a Milano ritorna – «Каллас, ведьма, возвращайся в Милан». На итальянском эти слова звучали мелодичнее, чем на английском. Позже она скажет Джеку Паару, восседающему на диване в студии The Tonight Show: «Итальянцы все делают элегантно, Джек».

Зрители, сидевшие на галерке, потоком выходили из театра и собирались огромной толпой на площади, вызывая Каллас и скандируя: la strega.

Мария слышала крики, идя по коридору. Ее начала колотить дрожь. Бруна взяла ее под локоть и оглянулась через плечо в поисках Менегини, который все еще разговаривал с директором.

– Синьор Менегини!

Незнакомый звук заставил Титу вздрогнуть – Бруна никогда не повышала голоса.

– Вы нужны мадам.

Бруна мотнула головой, указывая на шум снаружи.

Менегини поспешил к ним, подошел к двери на сцену и приоткрыл ее. За кулисы ворвался ужасающий рев, и он захлопнул дверь, словно пытаясь остановить ураган.

Мария дрожала в объятиях Бруны.

– Я не могу выйти туда – они разорвут меня на куски.

Бруна не знала имени директора, поэтому просто указала на него и спросила:

– Как вы собираетесь вывести отсюда мадам Каллас?

Санпаоло непонимающе посмотрел на нее, но тут пожилой швейцар вышел из каморки у сцены и жестом пригласил их следовать за ним. Он подвел их к запертой двери, которую после долгих поисков нужного ключа удалось открыть.

Внутри была темнота.

Мужчина нащупал выключатель – яркая лампочка осветила длинный коридор, затянутый паутиной.

Швейцар сказал:

– Этот проход ведет к отелю «Квиринале». – Он учтиво поклонился Марии. – Вы не первая пройдете по этому коридору, мадам Каллас. Патти, Малибран и даже Карузо в свое время тоже приходилось незаметно покидать театр.

Его слезящиеся глаза были полны сострадания. Он жестом подозвал директора.

– Думаю, синьор Санпаоло должен пойти первым и убедиться, что на другом конце все чисто.

Санпаоло без колебаний подчинился приказу своего сотрудника и, как таракан, юркнул в коридор. Бруна посмотрел ему вслед, а затем обменялась со швейцаром понимающим взглядом: по поводу компетентности синьора Санпаоло они были единого мнения.