Мария не пела на открытом воздухе со времен первого сезона в римском амфитеатре в Вероне. У каждого оперного театра была своя акустика, но, по крайней мере, она не преподносила сюрпризов. На открытом воздухе все менялось. В зависимости от погоды ветер мог исказить голос, дождь приглушал звук, а воздух перед грозой делал его более плотным. Стоя за импровизированными кулисами амфитеатра, за которым возвышался Акрополь, Мария посмотрела на заполненный полукруг зрительного зала. Вечер был тихий, ветра почти не было, но, попытавшись представить, как ее голос разносится в ночи, Мария внезапно почувствовала, как у нее перехватило горло. В зале были абсолютно все: те стервы из Национальной оперы, ее друзья из консерватории, министр культуры и, конечно же, Эльвира.

Она составила программу выступления с учетом предпочтений ее наставницы: это были арии, которые она разучивала с Эльвирой, – Vissi d'arte[13] из «Тоски» и Casta diva из «Нормы», а также то, что она сама добавила в репертуар: Divinités du Styx[14] из оперы Глюка «Альцеста» и ария из «Анны Болейн», которую она решила попробовать исполнить на публике. Мария подумала, что этот концерт похож на прослушивание: звездная ученица демонстрирует учительнице свои таланты. Она страстно желала, чтобы Эльвира гордилась ею.

– Каллас, Каллас! – кричала публика.

Мария вышла и грациозно поклонилась. Она намеренно встала перед министром культуры, произносившим многословную вступительную речь, и он поспешно ушел со сцены.

Мария посмотрела вниз, на дирижера, и кивнула. Он поднял палочку, и зазвучали яркие вступительные такты Divinités du Styx: духовые призывали к оружию, а она запела по-французски: «О божества Стикса, владыки бесконечной ночи, прислужники смерти…» Она была Альцестой, требующей у богов вернуть мужа, и ни одно божество бесконечной ночи не решилось принять ее вызов. Голос разносился по амфитеатру, а когда Мария спела о готовности вступить в сражение, публика настороженно замерла. Закончив арию, она стояла неподвижно, воздев руки к небу, а зал взорвался бурными овациями. Наконец она приложила палец к губам, призывая зрителей к тишине, и сказала:

– Kallospera[15], Афины. Не могу передать, как я счастлива вернуться домой.

Она подождала, пока стихнут аплодисменты, и продолжила на греческом:

– Сейчас я исполню арию, которую впервые разучила здесь, в Афинской консерватории, с преподавателем, которому я обязана всем, – Эльвирой де Идальго. Это для вас, маэстро!

И она поклонилась в сторону места в первом ряду, на котором должна была сидеть Эльвира.

Струнные заиграли отрывистые аккорды, возвестившие о начале молитвы Нормы, и публика восторженно ахнула – благодаря записям, которые сделала Мария, эта ария стала известной всему миру. Вдохнув теплый ночной воздух, она начала песнь во славу девственной богине Луне.

* * *

После выступления Мария сидела в импровизированной гримерной и ждала Эльвиру. Все остальные уже пришли: стервы из Национальной оперы, преподаватель, который пытался помешать ей поступить в консерваторию, потому что она не сдала теоретические экзамены, и министр культуры, который притворялся, будто неожиданный концерт Каллас с самого начала был его идеей. Они выстраивались в очередь, чтобы сказать, каким замечательным было ее выступление, как восхитительны были ее интонации, реплики, игра, – все рассыпались в похвалах, но Мария их не слушала. Она не находила единственного человека, чье мнение было для нее важно. Наконец она увидела Эльвиру, смущенно стоящую в дверях.

Мария подняла руку и поманила ее к себе:

– Эльвира, прошу вас, садитесь рядом со мной. – Она повернулась к Тите: – Принеси шампанского.

Эльвира улыбнулась, присаживаясь на крошечный диванчик рядом со своей бывшей ученицей.

– В прежние времена мы вряд ли обе поместились бы на этом диване. Ты теперь такая стройная и элегантная – даже ходишь по-другому.

Мария оглядела свои стройные бедра.

– Однажды вечером, во время сезона в Ла Скала Франко Дзеффирелли повел меня посмотреть «Римские каникулы». Я увидела, какой элегантной и выразительной была Одри Хепберн на экране, и решила, что хочу выглядеть так же. Я собиралась петь Виолетту и хотела, чтобы зрители поверили, что я умираю от чахотки, а это не так-то просто, когда весишь сто килограммов. Было нелегко – вы же помните, как сильно я люблю поесть, – но оно того стоило, правда? Вы сами говорили, что мне следует внешне соответствовать роли.

Эльвира улыбнулась:

– И у тебя это, несомненно, получилось, Мария. Ты самая гламурная оперная дива на свете.

– Не считая вас, – ответила Мария.

Пожилая женщина похлопала ее веером по руке.

– Перестань.

Наступила пауза. Мария пристально смотрела на бывшую учительницу, ища ответ на вопрос, который не осмеливалась задать. Наконец она склонила голову набок и произнесла с подростковой застенчивостью:

– Мадам де Идальго, как я справилась?

Эльвира на мгновение заколебалась.

– У тебя восхитительная фразировка и необычайная плавность звука. Едва ли я слышала лучшее исполнение.

Мария не улыбнулась. Она наклонилась вперед и спросила:

– Но?

Пожилая женщина сделала паузу.

– Но ты все время напрягаешь голос, особенно в среднем регистре, – я слышу, как дорого тебе обходятся эти си-бемоли. Концерт был чудесный, я уверена, что больше никто этого не заметил… Но я никогда не перестану быть твоим учителем.

Мария закусила губу.

– Как думаете, сколько мне осталось? – спросила она.

– О, моя дорогая девочка, этого я не могу сказать. Я ушла со сцены, когда мне было сорок пять. Я могла бы продолжать и все еще получала приглашения, но понимала, что больше не смогу петь как раньше. Это было самое трудное решение в моей жизни. Но потом я начала преподавать. Однажды я встретила неуклюжую девушку в ужасной одежде, но с чудесным голосом – и смогла передать ей свой дар.

Она сжала ладонь Марии.

– Если бы только мама не заставляла меня так много петь на войне, – с горечью произнесла Мария. – Я постоянно повторяла ей вашу притчу о золотых монетах, но она не слушала. Она вынуждала меня тратить их, пока я не понимала цены этого сокровища, и я никогда не прощу ее за это, никогда!

Пожилая женщина вздохнула. Она помнила напористость матери Марии, но также помнила девушку, которая рвалась на сцену. Не мать Марии заставляла ее в течение одной недели петь и Вагнера, и Беллини в театре Ла Фениче. Ни один голос, даже голос Марии, не мог спокойно выдержать такую нагрузку. Она бы посоветовала ей больше отдыхать, но Мария ее ни о чем не спрашивала – не считая нескольких писем, они совсем не общались с тех пор, как девушка покинула Грецию.

– Ни один голос не бессмертен. Мужчинам повезло – они могут продержаться на несколько лет дольше, но в конце концов все мы умолкаем.

Мария безучастно смотрела перед собой.

Эльвира попыталась утешить ее:

– Но у тебя есть муж, дом, деньги – и музыка всегда будет с тобой, даже если ты уйдешь со сцены.

Пустой взгляд Марии остановился на Менегини, который разговаривал с итальянским журналистом.

– Думаю, что мой муж больше интересуется примадонной Каллас, а не Марией.

Эльвира рассмеялась:

– Тогда, моя дорогая, найди другого.

– Но я уже замужем, Эльвира.

– Я тоже вышла замуж, чтобы защитить голос. А когда это перестало быть самым важным в жизни, я нашла другого.

– Раньше вы не были так циничны.

– Раньше ты была ребенком, а теперь готова услышать правду. Используй по максимуму то, что у тебя осталось, а когда это закончится, найди удовольствие в чем-нибудь еще.

Эльвира посмотрела на золотые часы на запястье и поднялась. Она взяла Марию за руку и поцеловала в щеку.

– Прощай, моя дорогая, и помни мои слова.

Мария проводила выходящую из комнаты наставницу долгим взглядом.

* * *

Мария молчала на обратном пути в «Гранд Бретань». Когда репортеры подскочили к ней с камерами и блокнотами, она опустила голову и, не глядя по сторонам, поспешно скрылась в отеле.

В номере Мария позвонила на ресепшен и, к большому удивлению служащего на другом конце провода, заказала спанакопиту и глазунью из двух яиц. Она буквально вгрызлась в пирог, надеясь, что запретная еда успокоит нахлынувший на нее ужас. Острота сыра и нежность шпината вернули ее на кухню на улице Патиссион, но вместо того, чтобы принести желанное утешение, эти вкусы напомнили, каким жалким было ее существование. В то время еда не насыщала ее, а просто делала все толще. Единственное, что могло ее поддержать, – это любовь, которую она обрела на сцене. И которая слишком скоро исчезнет.