Ясенка мчалась к заячьему жилищу. Как же она сама не догадалась! Заяц! Недаром в последнее время он ходил какой-то притихший. Ясенка подумала было, что тот заболел, объевшись неспелых желудей, но это было так недальновидно с её стороны! Кто-кто, а она точно должна была предположить, что что-то здесь нечисто. Конечно, заяц просто затаился, чтобы не привлекать лишнего внимания. Чтобы, когда он похитит Громыху и потребует за неё выкуп в две сотни морковных пирожных, никому бы и в голову не пришло, чьих это лап дело. Хорошо, что у них был мышонок Альберт, гениальный детектив, которому одного лишь взгляда на место преступления хватало, чтобы провести блестящее расследование и прийти к абсолютно точным выводам.

Ясенкины лапки проваливались в грязь, и она то и дело поскальзывалась на промокшем под дождём мху – но нельзя было медлить ни секунды.

– Стой! – услышала она за спиной голос запыхавшейся Кляквы. – Стой, ты куда?!

– Тихо! – шикнула Ясенка, отплёвываясь от дождевых капель. Кому вообще придёт в голову вести разговоры под дождём? – Ты что, не слышала, что говорил Альберт? Нам нужно найти зайца и вывести его на чистую воду, пока не стало слишком поздно.

Холодная капля упала ей прямо на нос, и Ясенка чихнула. Чистой воды, признаться, было слишком много для одного вечера. Кляква наконец догнала́ Ясенку и схватила её за лапку, вынуждая остановиться. Ясенка недовольно посмотрела на Клякву. Ну? Что ещё скажешь, лохматушка?

– Ночь на дворе. В норе все давно уже спят. Представляешь, что скажет зайчиха, если мы разбудим зайчат? Да бойкот тебе мёдом покажется!

– Вот именно! Они спят и совсем не ожидают непрошеных гостей. А тут мы раз – и появляемся на его пороге посреди ночи! И тогда ему никуда от нас не деться.

– Да с чего ты взяла, что это заяц? Он же трусливый и боится даже упавшей шишки. А от Громыхи у него вообще началось заикание.

– Альберт сказал, что…

– «Авбевт фказал, фто», – пробубнила Кляква. – Откуда ему вообще знать? Появился непонятно откуда – и сразу умничать.

– Будешь дразниться – столкну тебя в лужу, – пообещала Ясенка. – Альберт очень умный! Гениальный. Ему лучше знать. Тем более ты же слышала: заяц с Громыхой поссорились накануне из-за шишки и хвоста.

– Я ничего не слышала, – буркнула Кляква. – И ничего своими глазами не видела. Да и ты тоже. Мы это знаем со слов Альберта. А сказать я и сама много чего могу. К тому же вспомни шерстинку, которую мы нашли на тряпочке. Не очень-то она похожа на заячью шерсть… А рисунок? Надо искать рисунок!

– Пока ты сомневаешься, – отрезала Ясенка, – Громыха наверняка сидит у них в подвале, заваленная гнилыми морковками. То-то она обрадуется, узнав, что ты не спешила её спасать.

Кляква поджала губы.

– Делай что хочешь, – сказала она. – Вот увидишь, что я права и твой Альберт – шарлатан и пустышка.

Но зачем-то всё равно увязалась за Ясенкой. Наверное, чтобы потом сказать: «Я же говорила».

Заяц с семьёй поселились в зарослях круши́ны. Когда Ясенка и Кляква приблизились к кустам, Ясенка сделала знак замедлиться. Их лапки слишком громко чавкали по намокшей под дождём земле, да и сами лесовички запыхались от бега, а заячий сон такой чуткий, так легко его нарушить одним неосторожным чваканьем или вздохом.

– Затаимся на одну секунду или две, – шепнула Ясенка.

– Что ты хочешь сделать? – с волнением в голосе спросила Кляква.

– Увидишь. А теперь помолчи немного.

Ясенка сосчитала мысленно: раз, два, три. Подождала́, пока выровняется дыхание. Прислушалась: вот теперь ни единого лишнего шума, иногда только стрекочет сверчок. Но все в лесу к этому привычные и засыпают под его стрекотание быстрее, чем от любой колыбельной. Ещё одно мгновение… Ясенка сделала страшные глаза, пытаясь показать Клякве, чтобы та была начеку, но Кляква уже отвлеклась на травинку, которую где-то сорвала́ и теперь нервно покусывала, а на Ясенку вовсе не смотрела. Так даже лучше. По крайней мере, не будет мешаться.

– Нашла! Нашла Громыху! Вот он, коварный похититель! – завопила Ясенка во всё горло. Она увидела, как Кляква ахнула и замотала головой, но Ясенке уже было не до этого. Отчаянным прыжком она подскочила туда, откуда пахло тёплой заячьей шкуркой, и приземлилась на чей-то пушистый бок, вцепилась в него коготками. Из-под Ясенкиных лап раздался испуганный визг. Резко вырванный из сна, заяц засучил лапами и понёсся вперёд, прочь от кустов. Ясенке пришлось ухватиться за его уши ещё крепче, а не то она бы свалилась прямо в грязь. Она закричала ещё громче:

– Ловите! Держите! Именем дедукции и смекалки, заяц, я приказываю тебе сдаваться и выпустить Громыху! Кляква, лови его!

Кляква, уж на что была лохматушкой и любительницей закатывать глаза, всё-таки оказалась полезной (а может быть, даже незаменимой) детективной помощницей. Потому что в ту самую секунду, когда Ясенка подумала, что вместе с зайцем они унесутся к дальним болотам, Кляква сложилась в плотный мохнатый шарик и покатилась прямо зайцу под лапы. Заяц, не ожидавший такого препятствия, споткнулся и повалился на землю. Кляква схватила его за лапы и плюхнулась сверху. Ясенка ликующе присвистнула: теперь-то ему никуда не уйти! Заяц задрожал и заворочался.

Из крушины послышалось сердитое ворчание, затем жалобный детский писк и хныканье, а ещё через мгновение в кустах загорелся тусклый свет.

– Что здесь происходит? – разре́зал тишину грозный голос. Ясенка поёжилась. Не хватало им только лишних свидетелей или соучастников. К тому же таких сердитых.

– Д-дорогая, – жалобно пискнул заяц.

– Это зайчиха, – шепнула Кляква. – Сейчас нам не поздоровится.

– Я знаю, что это ты, – шепнула Ясенка на ухо зайцу. – Лучше признавайся по-хорошему.

– Ч-ч-что я сделал? Н-н-ни малейшего п-понятия, о чём вы г-говорите.

– На твоём месте, – Ясенка дёрнула зайца за ухо, – я бы не отпиралась. Ты был пойман с поличным. Точнее, оставил неопровержимые улики. Точнее, у нас есть свидетель.

– Я н-н-ничего не о-оставлял. Я с-с-спал! Н-н-никого н-не трогал!

– Ты похитил Громыху! Из-за жалких морковных пирожных! Мы всё знаем. Наша дедукция вас раскусила. Где она, признавайся?

– П-помилуйте, к-к-какие пирожные. Я н-на диете уже второй г-год! У м-м-меня, с вашего п-позволения, слабый ж-желудок.

– Ты мне зубы не заговаривай! Где Громыха?

– О-откуда мне з-знать. Как она меня в прошлый раз окатила горячим кофе из кофейника, так я больше к ней и не подхожу. Д-дорогая, ну где же ты?

Вдруг Ясенка почувствовала, как чья-то сильная, неумолимая лапа хватает её за загривок и поднимает над землёй. Над головой раздало́сь сердитое сопение, почти рычание.

Мама зайчиха была поистине великанского роста: с две с половиной лесовички. Это не считая ушей! Ясенка всегда робела, когда оказывалась с ней рядом. А теперь и подавно почувствовала, как холодок пробегает по её спине. «Ты отважная сыщица, – пришлось ей напомнить самой себе, – ты не боишься даже привидения в обожжённом грозой дубе. Даже человеческих ревущих и лязгающих монстров. Даже лохматого чудовища под кроватью. Что тебе какая-то зайчиха?»

В другой зайчихиной лапе болталась Кляква. Она совершенно не выглядела довольной жизнью. Заяц отскочил от них на несколько шагов и отряхивался, поглядывая на Ясенку и Клякву с опаской.

– Я совершенно ничего не понимаю, дорогая, – промямлил он. – Разбудили, схватили, потащили в лесную чащу… Это что же такое делается?

– Это форменное безобразие! – воскликнула зайчиха и больно встряхнула Ясенку и Клякву. У Ясенки даже закружилась голова. – Беспредел! В собственном доме не дадут покоя. Я сейчас же отправлю синицу вашим мамам! Это что такое, я спрашиваю? Такие теперь развлечения у лесовичкиной молодёжи? Вламываться в чужой кустарник и куроле́сить? И запрыгивать на спину? И будить зайчат? – Услышав зайчиху, из кустарника выглянули семеро крохотных зайчат и тревожно заводили носами. – Кто их теперь уложит спать, я вас спрашиваю? Вы знаете, что мне пришлось спеть им тридцать четыре колыбельные про лягушонка-пучеглазика и одуванчиковый пирог? Вы споёте столько колыбельных? Споёте? Я к вам обращаюсь!

– Мы больше так не будем… – пробурчала Кляква. – Это всё ужасное недоразумение.

– Никакого недоразумения здесь нет! – возмущённо воскликнула Ясенка. – Ваш муж обвиняется в страшном преступлении и должен быть задержан до выяснения обстоятельств.

– Дорогая… – ахнул заяц.

– Ну надо же! – охнула зайчиха и от неожиданности всплеснула лапами – так, что на мгновение выпустила Ясенку и Клякву из своей цепкой хватки, чем те тут же и воспользовались и откатились немного подальше. – Какая наглость! Бросаться безосновательными обвинениями! Ещё и при детях! А ну, малышня, бегом в кустарник. И прикройте уши.

Зайчата засеменили в крушину, а зайчиха строго уставилась на Ясенку и Клякву.

– Ну? – сказала она. – И чего вы выдумали? Какое ещё страшное преступление?

– Похищение Громыхи!

– Н-не может быть, д-дорогая…

– Это ещё что за чепуха? – мама зайчиха прищурилась. – Я видела её буквально недавно. Она шла к дальней полянке с крайне задумчивым видом.

– Вот именно! – подхватила Ясенка. – Наверняка Громыха, как обычно, возвращалась домой со школьной полянки.

– Я же говорю, видела её не на школьной полянке, а на дальней, прямо у Драконьего камня.

– Мы проверим, – недовольно сказала Ясенка. Ей совершенно не нужна была путаница в её складной версии. – Так вот. Вернувшись домой с какой бы то ни было полянки… – Ясенка постаралась сделать свой голос отстранённым и беспристрастным, как у самого настоящего детектива. Она знала, что такое пугает преступников сильнее всего. – …Громыха сидела в своей комнате и заполняла школьный журнал. Не спорьте, у нас есть неопровержимые доказательства.

– Допустим, – сказала зайчиха. – Нам-то какое дело.

– Д-дорогая…

– Смеркалось. Стрелки на часах показывали полночь. Или, может быть, немного пораньше.

– Так полночь или пораньше? – ехидно спросила зайчиха.

– Немного пораньше, – сказала Ясенка, слегка уязвлённая, что сама не подумала про важность такой детали, – без тринадцати минут. Громыха неторопливо заполняла журнал и ела овсяное печенье (она не запивала его молоком, что само по себе было странно, но в остальном вечер был самый непримечательный). Однако Громыха не успела дойти даже до буквы Н – это значит, что Нуна, Нюня и Нена в этот вечер остались без отметок, – как в дверь постучали! Это был ужасный стук, но его почти никто не услышал, потому что бушевала гроза, – Ясенка повысила голос и округлила глаза для более устрашающего эффекта.

– Д-дорогая… – ошеломлённо пролепетал заяц.

– И с чего вы взяли, что… – начала было зайчиха, но Ясенка её перебила, внезапно поймав вдохновение и расследовательскую волну:

– Мы знаем, что стук был ужасным, потому что на двери остались вмятины от лап. Не слишком высоко, так что это ни в коем случае не могли быть медведь или рысь, но и не слишком низко: непохоже на дело лап лесовички или ежа. Да и силёнок у них не хватило бы, чтобы оставить такие следы. Нам, конечно же, придётся сверить отпечатки лап, но это чуть позже.

– Да, но при чём здесь…

– Громыха не ждала никаких гостей. Она заполняла школьный журнал и ела печенье. Стук в дверь ужасно её напугал. На страницах журнала остались кляксы, а Громыха очень щепетильно относилась к чистописанию – выходит, отчего-то у неё дёрнулась рука. Громыха пошла открыть дверь. От письменного стола до двери тянется цепочка крошек от печенья. У самой двери крошек становится больше – думаю, Громыха долго стояла у двери, пытаясь понять, стоит ли открывать дверь.

Ясенка удостоверилась, что никто не собирается её перебивать, и продолжила с торжествующим видом:

– Мы знаем, что вчера у зайца и Громыхи произошёл конфликт на почве шишек и хвостов. А также у зайца к Громыхе есть давние претензии и недовольства.

– Н-н-небеспричинные, – вдруг подтвердил заяц. Зайчиха сердито на него посмотрела и шепнула что-то неразборчивое на заячьем языке. Кляква и Ясенка многозначительно переглянулись.

– Но в самом деле, дорогая, – от возмущения заяц осмелел и даже перестал заикаться, – ей вовсе не следовало грозиться оторвать мне хвост, если я продолжу петлять вокруг её дома. Или выгонять меня с ярмарки морковных леденцов – ну и что, что у меня был насморк. Или…

– Да замолчишь ты или нет, дурень!

Заяц обиженно смолк, и тогда Ясенка продолжила с важным видом:

– Итак, очевидно, мотив у зайца был. Так что же произошло дальше? После того как заяц вломился в домик Громыхи? Мы знаем, что они долго ходили вокруг да около – вокруг стола и около Громыхиного стула. Там остались следы от когтей и крошки от печенья. А затем заяц сказал что-то, отчего Громыха страшно перепугалась и даже выронила печенье: оно было найдено недоеденным под столом. А также были найдены кляксы и перевёрнутая чернильница под стулом.

– Всё это очень интересно, – зевнула зайчиха. – Однако мы будем признательны, если вы завершите рассказ побыстрее, а потом я оттаскаю вас за уши. К тому же мне ещё надо укладывать зайчат.

– Мы подозреваем, что заяц схватил Громыху, воспользовавшись тем, что её лапы были заняты печеньем и чернилами, и утащил её в страшную и тёмную ночь. Должно быть, Громыха пыталась позвать на помощь, но из-за бушующей грозы её никто не услышал. А может, она онемела от страха. Будешь отпираться? – спросила Ясенка зайца, делая грозный шаг по направлению к нему.

Уши зайца дрогнули, а сам он отпрыгнул.

– Н-ничего н-не пойму… К-куда утащил? К-кто уронил п-печенье? Где Г-Громыха?

– Это ты нам расскажи!

– Ничего он вам не расскажет, – вмешалась зайчиха. – Вот погодите, я поговорю завтра с вашими родителями. Пусть узна́ют, как молодые лесовички вламываются в чужие дома среди ночи и обвиняют кого ни попадя в чём им только вздумается.

– У нас есть доказательства!

– Грош цена вашим доказательствам. Кто угодно мог быть там на месте зайца, напугать Громыху, натоптать грязными лапами и раскрошить печенье. Всё, я больше ни слова не хочу слышать, если у вас нет отпечатков лап или анализа шерсти.

– Кстати об этом. Позволите взять шерстинку? – Ясенка потянулась к зайцу, но зайчиха больно шлёпнула её по руке.

– Никаких шерстинок мы давать не будем.

– А алиби у вас есть?

– Заяц вчера весь вечер играл с зайчатами, выбивал пыль из половичков, солил на зиму морковные очистки и выреза́л игрушки из кочерыжек.

– Кто-нибудь сможет это подтвердить?

– Ну разумеется! Я и все наши зайчата.

– Они могут быть в сговоре, – шепнула Ясенка Клякве. Кляква понимающе кивнула. – Нам нужно осмотреть ваш кустарник, – заявила Ясенка.

– Ещё чего! – фыркнула зайчиха. – Мы честные зайцы, и скрывать нам нечего, но никакие пронырливые лесовички по нашим кустарникам шастать не будут. Это личное пространство. К тому же ночь на дворе, а мне вставать завтра с самой первой трелью зарянки. Ну-ка кыш отсюда, пока я добрая. А не то доберусь я всё-таки до ваших ушей!

И зайчиха грозно нависла над лесовичками. Ясенка снова почувствовала, как по спине пробежал холодок. Ну уж нет, ей надо совершить над собой усилие и сделаться невероятно смелой и убедительной: не могут же они уйти отсюда ни с чем. Не сейчас, когда вина зайца стала совершенно очевидна. Неспроста его так выгораживает зайчиха! К тому же они должны вызволить Громыху. Конечно, Ясенке она совершенно не нравится, но это не значит, что Громыха должна сидеть в тёмном сыром дупле или в холодной берлоге, как пленница.

– Вы абсолютно правы, уважаемая зайчиха, – вдруг сказала Кляква. – Мы ошиблись. Теперь я это вижу со всей ясностью. – Ясенка ахнула и в ужасе посмотрела на Клякву. «Ты что творишь», – прошипела она. Но Кляква отмахнулась и продолжила: – Может быть, мы могли бы загладить свою вину и хотя бы уложить малышей? Я знаю песню про лягушонка-пучеглазика. И мне мама ещё пела про человеческого кота, который заблудился в лесу и превратился в рысь. Представляю, как вы от нас устали и утомились от этого дурацкого разговора!

«Как ты могла, – хотела закричать Ясенка. – Ты, дурацкая лохматушка и предательница!» Но Кляква сделала страшные заговорщицкие глаза, и вдруг… вдруг Ясенку осенило. Ай да Кляква! Есть же от неё толк, когда она перестаёт быть вредной! Ясенка тут же приняла покаянный вид и закивала.

– В самом деле, я тоже умею петь колыбельные и баюкать. И просто обожаю маленьких зайчат!

Зайчиха окинула их подозрительным взглядом. Должно быть, она хотела возразить, но вдруг зевнула широко и громко и тут же, смутившись, замотала головой. Неподалёку заяц притих и, кажется, дремал с открытыми глазами.

– Три правила, – сказала зайчиха, – не свистеть, страшных историй не рассказывать, колыбельные петь в до мажоре: это способствует скорейшему засыпанию. Но завтра я всё равно поговорю с вашими мамами. И напишу записку в школу.

– Пиши-пиши, – буркнула Ясенка себе под нос, – читать-то их теперь некому.

– Чего?

– Я говорю, мне очень стыдно, что про меня напишут записку.

– То-то же. Надо было думать головой.

Зайчиха снова зевнула. Она подошла к зайцу, схватила его за уши, отчего тот тут же проснулся и поскакал к крушине, и указала носом на проём между двух толстых веток.

– Ну заходите, – сказала она. – Не стойте, как два пенька безмозглых.