Ясенка и Кляква брели от человеческих владений в глубокой задумчивости. Они не замечали ни муравьёв, разбегающихся от топота их ног, ни колыхания травинок и листвы, ни капель дождя, изредка падающих на их носы. Барсучьи следы привели их к сли́вовому дереву, а потом оборвались, словно барсук вдруг отрастил крылья и взлетел в воздух.

Порой Кляква и Ясенка переглядывались и растерянно бормотали:

– Не может же быть, что…

– Не стала бы Громыха…

– Она всё наврала…

– Всё придумала…

– Не могла…

– Не спасла бы…

– И ещё этот барсук…

– И этот мышонок…

– И этот паслён…

– И эти рисунки…

– И куда нам теперь идти…

– И где её теперь искать…

– Ни следа…

– Ни зацепочки…

А потом они снова погружались в тишину. Мысли в их головах, конечно же, проносились разные – но ни у Кляквы, ни у Ясенки весёлыми они не были. Их одолевали такие тяжёлые думы, что пытаться справиться с ними без чашечки чая с морковным тортом было просто-напросто опасно. Но ни чая, ни торта не найти на этой бесконечной дороге, а потому лесовичкам приходилось полагаться на собственное умение поддерживать себя в благостном расположении духа даже в самые тёмные времена. К сожалению, сегодня это умение их подвело.

– Почему бы тебе просто не придумать историю о том, как мы нашли Громыху? – вдруг спросила Кляква.

– Это так не работает.

– С Громыхиной пропажей сработало. И с мышонком Альбертом. К тому же ты даже не пробовала.

– Не пробовала, – со вздохом согласилась Ясенка. – Мне просто кажется, что загадки не раскрываются так просто. Но будь по-твоему. Одним осенним днём… – начала она, немного подумав.

– Через пару недель после начала школьных занятий… – подсказала Кляква.

– …Ясенка и Кляква бродили по лесу, пытаясь раскрыть таинственное исчезновение Громыхи.

– Или, может быть, даже похищение.

– Они проверили уже много версий. Побывали у зайца в крушиновых кустах, проделали непростой путь к логову человека – но всё было тщетно.

– Потому что под ногами у них постоянно путался дурацкий Альберт и сбивал их со следа…

– Это ты меня сейчас сбиваешь!

– Ой, ну и пожалуйста.

Но Кляква дулась недолго. Уже через минуту она запустила в Ясенку шишкой и буркнула:

– Ну и чего затихла? Продолжай!

– Ясенка и Кляква уже совсем было отчаялись… – Кляква пробормотала: «Ничего подобного», но Ясенка сделала вид, что ничего не заметила: Кляква мало что понимала в творческой экспрессии. – Как вдруг… как вдруг… Нет. – И Ясенка сокрушённо опустила лапки. – Я совершенно не представляю, что было дальше.

И в следующее же мгновение Ясенка наткнулась на что-то большое и твёрдое. Она ойкнула, шмякнулась на землю и тут же зашипела: большое и твёрдое оказалось горячей кастрюлькой и обожгло Ясенкину лапку. Из кастрюльки пахло едой, но немного подгоревшей. Ясенка заглянула внутрь: ко дну кастрюльки неаппетитно прилипли жёлуди. А рядом с кастрюлькой остывали угольки.

– Это ещё кто здесь? – раздался знакомый каркающий голос.

Из кустов вышла Громыха. Она казалось немного более помятой, чем Ясенка и Кляква помнили, и как будто менее суровой – у Ясенки даже не подкосились коленки от волнения. В волосах Громыхи запутались травинки и пёрышки, и теперь она была слегка похожа на гнездо.

– Громыха!

– Громыха Велидубовна!

Ясенка и Кляква радостно подскочили и едва не набросились на неё с объятиями. Вовремя спохватившись, они смущённо спрятали ладошки за спину, но продолжили подпрыгивать.

– Мы вас обыскались! – выпалила Ясенка.

– Где вы были?

– Мы думали, вас похитили!

– Мы допрашивали зайца!

– Гонялись за мышонком!

– Пробрались в логово человека!

– Видели рисунки…

– И ни к чему всё это было, – сердито отрезала Громыха. Она совсем не казалась довольной оттого, что её нашли. Как будто вовсе и не терялась.

– Но как же…

– Вас похитили?

– Это мышонок Альберт?

– Никто меня не похищал! – рявкнула Громыха, но не очень убедительно. Возможно, она ещё не поела своих желудей на завтрак, и поэтому у неё не хватало сил. – А вы идите откуда пришли. Никто вас сюда не звал.

– Но вас ведь все потеряли!

– И лесовички не могут больше ходить в школу!

– И все теперь думают, что это из-за меня вы пропали! И даже объявили мне бойкот!

– Мне какое дело, – фыркнула Громыха и выхватила кастрюльку из Ясенкиных рук. – Ну-ка дай сюда. Вас не учили, что ли, что невежливо чужое брать без спросу?

– Мы говорили с человекой, – осторожно сказала Ясенка.

– Ну и бестолочи. Сколько раз можно повторять: нечего с ними разговаривать. В болото их – и дело с концом.

– И человека сказала, что однажды одна мрачная лесовичка, похожая на грозовую тучу, не сбросила её ни в какое болото. А вывела из леса и вернула домой.

– А в какое я её, скажите, должна была потащить болото? – вдруг взвила́сь Громыха и подпрыгнула ещё выше, чем Ясенка и Кляква, вместе взятые. – Если она совсем как лесовичка? Маленькая, лохматая и на тонких ножках. И не вашего это ума дело! Идите отсюда, я вам говорю!

Ясенка и Кляква помолчали. Это было очень странно и совсем непохоже на Громыху, но, честное слово, они не могли её винить. Им и самим не хотелось никого топить в болоте. Возможно, даже больших человек.

– Мы никому не расскажем, – наконец сказала Кляква. – Честное слово.

– Мы даже забрали у человеки все рисунки, так что она тоже не сможет ничего доказать.

– Вот только… куда ты пропала, Громыха?

– Кто к тебе приходил той ночью?

– И почему паслён?

Громыха фыркнула и закатила глаза, а затем принялась есть жёлуди прямо из кастрюльки. Она ела долго, с расстановкой – наверное, надеялась, что Ясенка и Кляква, не получив ответов, устанут ждать и вернутся ни с чем. Но Ясенка и Кляква уселись на землю прямо перед Громыхой, скрестили лапки на груди и приняли́сь смотреть на неё не отрываясь.

И наконец Громыха сдалась.

– Никто не должен был знать о том, что я вывела из леса человека, ясно? Есть правила как-никак. – Громыха хохотнула, но как-то невесело. – Я сама же вас им и учу. Никто ничего и не узнал. В первый раз.

Ясенка и Кляква насторо́женно повели ушами.

– Но эта дурацкая лохматая человека продолжала приходить в лес. И я продолжала выводить её оттуда. Было бы очень глупо, если бы я столкнула её в болото после того, как в первый раз решила это не делать. Глупо или нет, я кому говорю?

– Глупо…

– Да, совершенно неразумно…

– Вот именно. Но я была очень осторожна! И никому не подавала дурного примера. Лишь однажды барсук Варфоломей увидел, как я возвращаюсь из человеческих краёв. Но он всегда был молчалив и держался наособицу. Уж он бы никому ничего не выболтал. А потом Варфоломей и вовсе пропал. Я уж подумала: ушёл куда-нибудь в Скандинавские страны. Или умер от старости.

Ясенка вспомнила: под окном человеки были барсучьи следы.

– Той ночью, – каркнула Громыха, – бушевала гроза. Но даже сквозь неё я услышала этот ужасающий стук в дверь. Я подумала, что-то случилось. Какую-то несмышлёную лесовичку подбило градом, или какой-нибудь желторотый птенец захлебнулся дождевой каплей. Но на пороге стоял он.

– Барсук… – прошелестела Ясенка.

– Барсук Варфоломей… – вто́рила ей Кляква.

– Уж не знаю, где он пропадал все эти годы. Но он выдвинул мне ультиматум: или он рассказывает всему лесу о том, как я помогла человеку, и тогда я навсегда покроюсь позором. Или… Впрочем, неважно. Вы уже услышали всё, что хотели. Кыш отсюда!

– Или что, Громыха Велидубовна?

– Этот ленивый шерстяной мешок потребовал у меня пожизненные запасы пропитания! Видите ли, у него закончились сушёные грибы и орехи, а для охоты он уже слишком стар и неповоротлив.

– Но почему бы тебе просто не поделиться с ним едой?

Громыха сердито прищурилась:

– Потому что я Громыха, и ни один наглый барсук не сядет мне на шею. Вот уж радость! Я лучше останусь здесь, где меня, я надеюсь, больше не найдут никакие надоедливые лесовички, буду варить компот и выращивать землянику. Выйду на пенсию. Отосплюсь. И никаких человеков и школьного журнала.

– Вот что, Громыха, – сказала Ясенка. – Нам нужно вернуться на полянку прямо сейчас. Возможно, твой барсук-шантажист уже попался. И мне кажется, я придумала, что с ним делать.

– А потом, если захочешь, можешь выйти на пенсию. Но только сначала разберёмся с барсуком, – сказала Кляква и потрясла кулачком. – Будет знать, как шантажировать лесовичек!

– Так и быть, – согласилась Громыха. – Но сначала я доем свои жёлуди.

Когда Ясенка, Кляква и Громыха подошли к полянке, они увидели ровно то, что Ясенка и ожидала увидеть: к зелёной жиже, разлитой вокруг сожжённого дуба, приклеился барсук. Немного рыжеватый, с порванным левым ухом. Он ухмылялся, обнажая жёлтые, как луковица, зубы, и его дыхание было зловонным и тяжёлым.

– Я поняла, чем пахло привидение, – шёпотом объяснила Ясенка Клякве. – Мокрой барсучьей шерстью.

– Изо рта у него тоже пахнет не конфетами, – проворчала Кляква. – Шантажировать научился, а зубы чистить – нет.

Однако чего Ясенка совсем не ожидала, так это того, что рядом с барсуком окажется приклеен мышонок Альберт. Хотя, наверное, ей стоило догадаться. Неспроста он так юлил и путал следы.

– Подлец и вымогатель, – рявкнула Громыха, подойдя ближе к Варфоломею. Она ступала осторожно, чтобы самой не попасть в своё же липкое варенье.

– Предательница леса! – хрипло захохотал Варфоломей, ещё больше обнажая жёлтые зубы. – То-то обрадуются твои лесовички, узнав, что ты учила их губить людей, а сама тем временем…

– Ну-ка тихо! – крикнула Ясенка, и, к её удивлению, Варфоломей действительно замолчал. – Ты должен сейчас же прекратить шантажировать Громыху.

– И убраться из нашего леса восвояси, – сказала Кляква.

– Да неужели? – хохотнул Варфоломей. – Этот лес и есть мои свояси.

– Это ты разбрасывал паслён?

Варфоломей криво ухмыльнулся:

– Понравилось моё послание? Громыха испугалась до ужаса, а остальные, я уверен, не поняли ни ягоды: пропащее поколение. Простейший паслёновый язык. Три ягоды: я всё знаю. Пять ягод: требую пожизненных запасов пропитания. Девять ягод: я всем расскажу, если ты не поторопишься. Но нет, разбрасывал не я. У меня для этого есть мой маленький помощник, – и Варфоломей кивнул на мышонка Альберта, который старательно прятал глаза.

– Я буду говорить исключительно в присутствии своего адвоката, – пискнул тот и больше не произнёс ни слова.

– Разбрасывать паслён запрещено правилами этого леса, – заявила Ясенка. – Варфоломей-жёлтые-зубы, а также мышонок Альберт, который-возможно-вовсе-и-не-принц, вы обвиняетесь в шантаже и угрозах уважаемым жителям леса, в неосмотрительном обращении с ядовитыми ягодами и в преступной халатности, а может быть, даже в злоумышлении: что, если бы лесовички или маленькие ежата съели бы эти ягоды?! А также… – Ясенка оскалилась и зашипела: – А также вы обвиняетесь в клевете. Ни одна лесовичка в здравом уме не поверит, будто Громыха могла отпустить человека живым!

– В самом деле? – хохотнул Варфоломей. – Даже если я предоставлю неопровержимые доказательства?

– Какие ещё неопровержимые доказательства? Вот эти? – И Ясенка раскрыла шкатулку с рисунками прямо перед носом Варфоломея. Его глаза в ужасе расширились, и Ясенка поняла, что угадала. Именно на человекины рисунки он и рассчитывал. Она кивнула. – Кляква, поджигай.

Всё это время Кляква тёрла в ладошках сухие щепки. И когда Ясенка кивнула, они как раз начали тлеть. Кляква бросила щепки в шкатулку, и рисунки вспыхнули и вскоре превратились в пепел.

– Вам никто никогда не поверит, – повторила Ясенка. – Но вы можете попытаться. А мы расскажем лесовичкам, как вы разбросали паслён и напугали Громыху до полусмерти. Посмотрим, как далеко вы уйдёте, прежде чем они выщиплют вам всю шерсть и оторвут хвосты.

– Что вам нужно? – спросил Варфоломей. Он больше не смеялся.

– Отклеивайте свои лапы и убирайтесь из этого леса, – строго сказала Ясенка. А потом вдруг вспомнила папу, и как он смотрел на звёзды, и как улыбался, когда мама подходила звать всех к столу. И вздохнула: – Ну или не убирайтесь, но ведите себя хорошо.

– Сами добывайте себе еду, не путайтесь под ногами и не разбрасывайте ядовитых ягод.

– Уговор, – недовольно сказал Варфоломей.

Мышонок Альберт пискнул в знак согласия.

Ясенка и Кляква хлопнули друг друга по ладошкам. Они справились, хоть ни у одной из них не было отличительного знака детектива – рябиновой заколки. Они вдруг почувствовали себя такими уставшими, как будто целый день перепрыгивали с одной высокой сосны на другую.

– Ты заметила, – сказала Кляква, когда они, вяло махнув Громыхе лапками на прощание, поплелись домой, – как на нас смотрела Громыха? Как будто… с одобрением?

– Показалось, наверное, – отозвалась Ясенка и зевнула. Больше всего на свете ей хотелось съесть мамин пирожок и проспать целый день.