Пятый день до октябрьских Ид

Кастор бродил по коридорам большого домуса, делая вид, что работает.

Равновесие понемногу восстанавливалось, и, если бы секира имперского правосудия их пощадила, вскоре этот дом снова стал бы идеальным местом для жизни. Мнесарета сама убралась с дороги, и вольноотпущенник уже принес в жертву Исиде горлицу в благодарность за ниспосланную милость, так что теперь оставалась лишь одна императрица, способная причинять вред.

Парис, успокоенный последними событиями, снова начал обращаться с Кастором с обычной надменностью. Союз, заключенный в темные времена, не выдержал испытания, едва миновала опасность.

Из кухни доносился фальшивый и радостный голос Ортензия, вновь колдовавшего над своими обожаемыми соусами.

Даже Фабеллий, наконец-то проснувшийся, участвовал во всеобщем ликовании, отпуская Поликсене дерзкие комплименты — наследие его не столь уж далекой юности. Поговаривали, что его взяла под опеку некая Эрофила.

Кастор решил, что настал момент вытряхнуть хозяина из оцепенения. Вовремя дать встряску господину входило в обязанности верного секретаря.

— У нее широкие бедра! — отчеканил он, избрав тактику лобовой атаки.

Взгляд Аврелия из-за письменного стола испепелил его.

«По крайней мере, он поднял голову», — подумал вольноотпущенник.

— И потом, она гречанка, а это дурная порода!

Аврелий, невозмутимый, отложил папирус и уставился на него.

«Почти дошел до точки, сейчас взорвется», — прикинул секретарь.

Но хозяин не раскрывал рта.

— Кстати, я должен вернуть тебе вот это, — сказал он, протягивая ему рукопись Овидия. — Мне она больше не нужна.

— Ты доволен! — прорычал Аврелий.

— Разве заметно? — с наивным видом спросил Кастор. — Что ж, да, признаюсь, я доволен!

— Она тебе никогда не нравилась!

— Признаю.

— Почему?

— Слишком хороша. Я не доверяю безупречным людям.

— Ты сказал, у нее широкие бедра.

— Не такие уж и широкие, в общем-то. Скажем так, приятно округлые.

— Она умна.

— Слишком.

— Она красива.

— Не поспоришь.

— Так в чем же дело?

— Она мне не нравится, вот и все!

— Ты ревнуешь, — обвинил его Аврелий.

— В любом случае, она уезжает завтра, а у нас есть дела поважнее, — отрезал слуга.

— Я должен тебе кое-что сказать.

Молодой сенатор прервал его скучающим жестом.

— Так лучше. Кажется, я в нее влюблялся, — на одном дыхании выпалил он.

— Да нет же, господин! — заверил его тот. — Это было лишь обманчивое чувство. Ты прислушался к своему сердцу и неверно его понял, вот и все. Как Красс с фигами.

— С какими фигами?

— Ну да, не помнишь? Красс, когда собирался отплыть из Брундизия на войну с парфянами, услышал, как торговец кричит: «Cauneas! Cauneas!», то есть «фиги из Кавна»!

— Ах, да! А на самом деле это был прорицатель, который его предупреждал: «CAVE NE EAS!» — «берегись, не иди!» — вспомнил Аврелий. — Но он не обратил внимания, все равно отправился и пал в бою.

— Вот именно. А греческий язык еще больше, чем латынь, подходит для игры слов! Даже тот порт в Галлии, Марсель, или Массалия… знаешь, почему он так называется? Моряки, не зная, куда приплыли, закричали: «Massai aliea!» — «хватай рыбака!», собираясь допросить старика, подплывавшего на лодке. С другого корабля поняли: «Массалия», и город до сих пор носит это имя! — рассмеялся Кастор.

Хорошо, хозяин оттаивает. Настал момент предложить ему цервезию.

Вольноотпущенник поднял полную чашу и протянул ему.

Жест замер на полпути.

Аврелий побледнел и смотрел в пустоту перед собой, словно Брут перед призраком Цезаря.

— «Massai aliea»… Массалия… «Cave ne eas»… «Cauneas»… Помни о своих добродетелях, стремись к доблести…

— Mnesaiaretes!

— Господин, что с тобой?

— Скорее! — воскликнул Аврелий, резко вставая. — Идем!

Амбулатория, уже лишенная всей обстановки, была полна щемящей тоски по всему ушедшему.

Инструменты, ампулы, шкатулки — все было тщательно упаковано и погружено на большое торговое судно, которое на следующий день должно было взять курс на Александрию.

На голой стене, между пустыми полками, все еще оставался змей Эскулапа.

— Его я всегда ношу с собой. Это что-то вроде суеверия! — с улыбкой объяснила женщина-лекарь. — Я рада, что ты пришел попрощаться. Но ты чем-то встревожен.

— Прощания меня печалят.

— Тогда не откажи мне в последнем тосте!

— Слушай, когда Дина пришла к тебе в первый раз… она была в амбулатории одна? Я так и не понял, как Флавию удалось убить ее таким образом! Ты не знаешь, была ли она знакома с Апеллием?

— Нет, не думаю, — попыталась вспомнить женщина.

— Флавий когда-нибудь здесь бывал? — с сомнением продолжил патриций.

Мнесарета покачала головой:

— Не припомню… Я бы запомнила, если бы видела его! Да перестань ты терзаться этой историей, Аврелий! — улыбнулась она, извлекая из кладовой небольшой глиняный кувшин. — Я приберегла это для тебя, надеясь, что ты вернешься в последний раз! — И она налила ему в чашу янтарной жидкости. — Прости, подсластить нечем.

— Ты, как обычно, не пьешь. Да, здоровый дух в здоровом теле. У хирурга должна быть твердая рука! — устало напомнил Аврелий.

«У нее глаза цвета косского моря», — подумал он, поднося чашу к губам.

— Нет, постой. Сначала тост. За женщину, что будет преподавать в александрийском Музее! — с горечью произнес он, поднимая чашу.

— Не можешь ведь простить, что я предпочла тебе Александрию?

— Я простил тебя, Мнесарета, но пить не стану.

— Почему? — удивленно спросила она.

— Потому что моя смерть ничего не изменит.

— Аврелий, что ты такое говоришь?

— Mnesaì aretes! «Стремись к добродетели, помни о своих добрых качествах». Мордехай так истолковал слова своей умирающей дочери. Но она пыталась произнести твое имя!

— Ты сошел с ума!

— Никогда еще я не был в таком здравом уме! Дина пришла к тебе в ночь побега. Ты ведь обещала ей помочь, не так ли? Ты завоевала ее доверие. Ты, зрелая и опытная женщина, вселяющая покой, как мать, которой она никогда не знала. Она отдалась в твои руки… и что ты с ней сделала? Одурманила опием, прежде чем пронзить ей матку? Ее должны были найти в переулке, истекающую кровью, умершую при попытке избавиться от плода прелюбодеяния. Но она, невероятным образом, сумела добраться до дома, и сразу после этого к тебе явился назойливый римлянин, который никак не хотел поверить в историю о подпольном аборте. Тогда ты решила использовать и его. Ты даже не искала Рубеллия, его искал для тебя я. И тебе принесли его сюда, как животное на бойню!

— То, что ты говоришь, — абсурд. Что бы я с этого получила?

— Молчание. Смертельное молчание о том, что видела Дина. Не за то, что они подглядывали за утехами Мессалины, заплатили жизнью эти двое. В тот день, когда должен был состояться аборт, Дина вернулась сюда, чтобы сказать тебе, что решила оставить ребенка. Она чувствовала себя обязанной тебе, ведь ты была единственной, кто предложил ей помощь. И так она увидела Флавия, который пришел за последней, смертельной дозой яда, чтобы устранить отца. Это была цена, условленная за то, чтобы ты получила поддержку императрицы, необходимую для поступления в Музей. Дина была в амбулатории, когда вошел Флавий, вероятно, с заднего двора. Она услышала знакомый голос и из любопытства выглянула. А когда ты вернулась, она простодушно сказала тебе, что узнала друга своего возлюбленного. Тогда ты решила, что она не должна жить. Флавий собирался нанести старику последний удар, и никто не должен был связать его с тобой. И ты предложила ей помощь в побеге, посоветовала вернуться ночью, одной, и…

Мнесарета смотрела на него холодно, без страха.

— Но потом, когда дело было сделано, ты начала подозревать, что она рассказала обо всем Рубеллию, тем более что юноша исчез. А он ничего не знал. Он, как и я, верил, что Дину убили из-за того, что она видела в лупанарии. Поэтому он и прятался. Он бежал от Флавия, не от тебя. И когда я принес его к тебе без сознания, ты отравила его, здесь, у меня на глазах, той самой припаркой, которую захотела приготовить собственноручно!

— Эта история — плод твоего воображения, Аврелий! Ты злишься на меня по другим причинам!

— Ах, какие ужасные минуты ты, должно быть, пережила, когда обнаружила, что твое лекарство, о котором ты ничего не знала, нашли в доме Фуска! Старика убивали вовсе не успокоительные, украденные Апеллием! Но судьба порой играет злые шутки, и ты из-за махинаций своего помощника рисковала быть осужденной по ложной улике за настоящее преступление! К счастью, благородный Аврелий был тут как тут, готовый, как болван, тебя спасать! — в ярости воскликнул он, хватая ее за руки.

— Пусти, ты делаешь мне больно! — взвизгнула она, разъярившись. — Ничего из того, что ты сказал, неправда! Слова умирающей, пересказанные выжившим из ума стариком. У тебя нет никаких доказательств.

— Неужели? А префект вигилов уже предупрежден и обыскивает твой багаж в поисках яда, которым убили Фуска!

Аврелий уловил во взгляде женщины вспышку триумфа.

— А, ты уже от него избавилась, я вижу! Но не от этого! — воскликнул он, вскидывая чашу.

— Нет! — крикнула женщина, пытаясь ее выхватить. — Отдай!

— Ты совершила непростительную ошибку, пытаясь убить меня, Мнесарета. Удача щедро помогала тебе до сего момента. Но ты искушала ее слишком долго.

— Я не хотела твоей смерти. Я бы спокойно уехала, если бы ты не пришел сюда со своими обвинениями. Я поняла, что ты знаешь, как только ты переступил порог.

— Я знаю.

— Послушай, еще не поздно. Вигилы ничего не найдут на корабле, и я все равно уеду, потому что ты меня отпустишь, правда?

— Самонадеянна до конца! Думала, я до такой степени потерял из-за тебя голову? Нет, Мнесарета, стража уже идет тебя арестовывать.

— Но я должна ехать в Александрию! Должна!

— Неужели твое честолюбие было так велико, что заставило тебя помогать Флавию в его грязном преступлении? Бросить Дину на улице истекать кровью, убить Рубеллия на операционном столе?

— Нет! Ты не понимаешь! Это были три жизни, всего три, но скольких я могла бы спасти? Женщины и дети умирают каждый день, потому что лекари не умеют их лечить или потому что у них нет денег, чтобы заплатить! Всякие Демофонты калечат людей под безразличными взорами римского закона! Что значат три жизни, всего три жизни, в сравнении со всеми теми, что я могла бы вырвать у смерти?

Из глубины переулка донеслись размеренные шаги.

Аврелий взял чашу и протянул ей.

— Они идут.

— Александрия! Я хороший лекарь.

— Лучший в Риме. А теперь пей!

— Мои труды изучали бы в веках, — пробормотала она, поднося чашу к губам.

Топот шагов становился все ближе.

Жидкость на миг окрасила ее губы, словно помада.

— Подействует быстро, — заверила она, с трудом сглотнув.

Шаги гулко отдавались в переулке, все настойчивее.

Ясный взгляд Мнесареты уже был устремлен куда-то вдаль, за голую стену с кадуцеем.

Патриций успел подхватить ее, когда она пошатнулась.

— Держи меня крепче, Аврелий.

Мужчина заключил ее в объятия, тихо баюкая, пока не почувствовал, как расслабляются мышцы и покинутое тело, из которого жизнь утекала, словно из широкой раны, не обрушилось на него всей тяжестью смерти.

— Именем сената и народа Рима, откройте!

Аврелий поднял уже безжизненное тело и уложил его на ложе.

Дверь сотрясалась от яростных ударов.

На стене оставался кадуцей со змеем Эскулапа.

«Его я всегда ношу с собой».

Юноша быстро снял его со стены и вложил в пальцы Мнесареты.

Лишь после этого он подошел к двери и распахнул ее.

Восемь хорошо знакомых, черных как смоль лиц молча уставились на него.

Среди лиц нубийских носильщиков, черных как смоль, белел резкий профиль Кастора.