За каким лядом мы ехали на Старобельск, я так и не понял. Получается, что только ради «предстать пред ясны очи комбрига». Ну, предстали, стоим. Прошёлся товарисч полковник перед строем, оглядел. Плохого ничего не сказал. Хорошего – тоже. Поздоровался. Мы рявкнули в ответ басом молодецким, простуженным. Потом подозвал он Белого, минут пять ему что-то толковал и:

– По маши-ина-ам!

Пока ехали, заметил только, что колонна ещё двумя КамАЗами приросла. Гадать сильно не стал, а потом просто вырубился в кузове зушки, на сумках. Тряска, шум – побоку, умотали меня последние два денька. В какой-то момент проснулся и обнаружил рядом сопящего Пушкина. Значит, за руль Цыгана посадил. На улице темнеет уже и холодает, между прочим. Встряхнулся, достал термосок с кофе и отправил отдыхать Морячка с Соколом.

Въезжали уже ночью. Еле сумел в свете заглушенных шторками фар выхватить название: «Червонопопiвка». В переводе – «Краснопоповка». А если немного поменять ударение… Ну, Краснопо́повка, быть тебе с сего дня Красножоповкой.

Встали. По колонне приказ: «Командиры взводов, отделений – к комбату!» Бегу. Ваня деловито распихивает группы по деревне, тычет пальцем, кому и куда. Дошёл до меня.

– Док, вон видишь, здание с вывеской? До утра – туда. И мобиков себе забери.

– Каких ещё «мобиков», комбат?! – я удивлённо пучу глаза.

– Мобилизованных мобиков, – очень «доходчиво» объясняет Белый. – Тридцать человек дали, мать их.

И, пресекая моё возмущение, грузит меня дальше:

– Перепишешь, расспросишь, кто про что. Кто служил, может, кто чего умеет. На караулы расставишь со старыми. Утром доложишь, что за боевиков нам выдали.

Понимаю, что Белый вымотался не меньше нашего. Поэтому засовываю язык и все возражения в задницу, машу новым сослуживцам: «За мной!» и резво шагаю к указанному комбатом жилищу. Совершенно не удивляюсь, узрев на пороге недовольную рожу Цыгана. Сто процентов, уже оценил ночлег на профпригодность.

– Там говно, Док.

– Где?

– Где Белый нам ночевать велел.

Сил возмущаться уже не осталось, и я обречённо машу рукой.

– Хочешь – на улице ночуй. А лучше не бухти, найди лопату и выкиньте всё к чертям. Только от меня на ближайшие полчаса отскребись. Там тепло вообще?

– Если дверь закрыть…

– Ну вот и закрой. Бери народ, занимайтесь.

На опрос мобилизованных уходит около часа. Бывалых – пятеро, остальные неслужившие. Разбиваю на ночь караулы так, чтобы все парни успели нормально поспать. Это хорошо, что с нами ещё противотанкисты[77]. И спать кучей теплее, и караулы с уже проверенными пацанами надёжнее. В полуподвал, где нам сегодня выпало ночевать, спускаюсь немножко на панике – после слов Цыгана перед глазами встаёт картинка общественного туалета. Ан нет: вполне приличная комната, бывший бар или клуб, что-то вроде того. На полу уложены столешницы от теннисных столов, они закрывают почти всю площадь зала. Где парни их взяли, даже спрашивать не буду. Ещё один стол, настоящая громадина, задвинут в угол, и с него мне машет Цыган:

– Док, айда, я твой спальник тут бросил!

Да ты ж моё родное чучело! Даже место мне занял. На столе – столище – легко укладывается весь наш расчёт. Кроме Пушкина, заявившего, что будет спать в кабине. Всё, первая смена заступает, кому кого и когда будить – разобрались, можно пока упасть. Броник – под голову, автомат – под бок. Спать…

Утро. Ещё темно, лечу до комбата. Первый вопрос Белого:

– Что с мобиками?

– Нулевые все, – вру. – Опытных нет. Есть один мехвод, говорит, что прям от бога. Сам не проверял.

– Твою!.. – Ваня раздражённо дёргает щекой. – Зашибись бойцов дали. Ладно… механа этого на бэхи отправь, пусть парни посмотрят. Троих… нет, четверых себе бери пока…

– Я что, нянчиться?..

– Будешь нянчиться, – рубит Белый. – И учить будешь. Мне их куда сейчас? Сразу к штурмам?! А через неделю новых просить? Короче, я сказал! Остальных ща рассую к противотанкистам, Ёлке в обоз отдам… Всё, свободен!

– Там же оставаться?

– Блин, ты меня своими вопросами совсем с мысли сбил! Никто не остаётся. Хватай свою банду, кричи Моцарта. Он покажет, куда встанете. Только зушку прямо сейчас гони. Пока темно.

А пойдёо-о-от! Нашей новой позицией стал полураздолбанный бывший коровник. Сильно бывший: в последнее время в нём держали просто пару тракторов. В ангар легко встали КамАЗ Горняка со снарядами для «Рапиры»[78] и наша зушка. Зенитку поставили у самых ворот. В случае надобности можно просто открыть ворота и выкатить наружу только стволы. «Коровник» (название так и прилипло) стоит на высотке, но в складке рельефа – под ещё одним холмом. Сектор великолепный, вся Красножоповка как на ладони, возможные подходы просматриваются.

Но самое главное – здесь в цоколе есть настоящая комната с настоящей, блин, крышей над головой. И с печкой. Живём, народ! Заряженный тракторный аккумулятор обеспечил наше новое жилище светом. Из брусьев, досок и щитов, собранных в ангаре и по территории, тут же скидали на полу нары на всю банду. Вот где на сто процентов реализовались таланты Цыгана по переоборудованию любой нецензурной пещеры в пристойное место жительства.

Пацаны повырубались незаметно и мгновенно. Только что, вроде, возились, что-то обустраивали, застилали лежбище матрасами и спальниками, и вдруг – полнейшая тишина.

– Док! Док, смотри, – Моцарт, с которым мы только что расписывали смены караула, тычет пальцем в угол.

Парней реально срубило на лету. Такое ощущение, что попа́дали мгновенно, кто где стоял. Не удивляюсь, последние несколько дней поспать удавалось только урывками. Уснули бесформенной кучей, практически друг на друге. Не удержался, сфотографировал. Взрослые дядьки, настоящие воины, сбились в клубок, как замёрзшие котята.

– Ну что, дежурим? – спрашиваю Моцарта.

Колёк разводит руками:

– У нас варианты есть? Дежурим, парни пусть отоспятся. А ты давай кофе вари, пока и нас не вынесло.

– Не, братан, сперва таблетки твои любимые, потом только кофе, – ржу, выгребая из аптечки Моцартову суточную горсть.

– Садюга ты и изверг, – вздыхает Колька, но таблетки жрёт без возражений.

Пьём крепчайший, густой как смола, кофе. Треплемся вполголоса, обо всём и ни о чём. Бдим, смотрим, слушаем. Кстати, именно вот это я ценю в неформальном укладе нашего батальона: командиры у нас не потому командиры, что погоны со звёздами, а потому, что в любую трудную ситуацию впахиваются первыми. И вообще, в коллективе, спаянном годами войны, грань между командиром и подчинённым слегка размывается. Объяснить?

Давайте спроецируем эту же ситуацию на любое подразделение регулярной армии. Отдан приказ, подразделение заступило на новую позицию. Командир, простите мой сарказм, зычным голосом раздаёт указания, назначает дежурную смену и гордо удаляется в своё помещение, якобы важно работать. На самом деле он просто на стереотипе, что всю «чернуху» обязаны делать подчинённые. Он не будет заступать на дежурство или таскать снаряды – не барское это дело. И если даже солдаты попа́дали без сил, товарищ командир растолкает дежурную смену и отправит бдить. Сам не будет. Наши – будут. И сейчас именно тот случай. Двое старших группы – Моцарт и я – будем сидеть «на фишке»[79] до тех пор, пока не начнут просыпаться сами вымотанные последними днями пацаны. И да, своего помещения у нас с ним не будет. Спать будем по очереди, на том же топчане, что и остальные.

– Док, айда, что покажу!

Ну кто б сомневался: проснувшийся Цыган считает своим долгом сунуть любопытный нос везде и сразу. Рожа сияет как надраенный самовар. Как будто клад нашёл. А может и нашёл, с этого уникума станется. Эти его фразы: «айда со мной» и «айда, что покажу», во взводе стали уже хрестоматийными.

– Прямо срочно, лишенец? Я вообще-то спать собирался.

– Да пять минут, Док!

Цыгана, смотрю, аж распирает от желания похвастаться найденным. Лад-дно, поднимаю гудящую тушку с лежбища и плетусь за утырком под ехидное хихиканье Моцарта, прочно принявшего «положение лёжа».

Сразу не понял. Ну сарай, ну большой. Стоят в три ряда еврокубы – огромные пластиковые ёмкости объёмом в кубический метр. Бензином слегка пахнет… Бензином?! Подлетаю к ближайшему баку – полный! Сую нос под крышку – он, роди-и-имы-ый! Наша вечная боль и беда, которую из заправщиков приходится выгрызать так, будто они его из собственной крови делают.

– И что? – спрашиваю обалдело. – Все с бензом?

– Не, бенза только три куба, – разводит руками кладоискатель, – в остальных соляра.

У нас, чтоб вы понимали, зушка на базе 375-го «Урала», двигатель именно бензиновый. Так что про Цыганью находку трепаться сильно не будем – самим мало. А вот дизель, коего навскидку кубов тридцать, батальон сильно подвыручит. И в первую очередь нашего Горняка.

– А хозяева? Не знаешь?

– В Германию «драпалэ» сделали, – невозмутимо сообщил Цыган.

– Да блин, лишенец! Ты ещё час назад дрых без задних ног. Откуда инфа?

– А сторож приходил, вон, со складов с зерном, – цветёт и пахнет утырок. – Я у него и поспрашивал, кто тут где и про что.

– Приходил чего?

– Склады с зерном открыть просил. В деревне вторую неделю магазин закрыт. Хлеба нет, как обычно.

Ну да, знакомая уже ситуация. Первым делом хозяева, если не дали дёру, закрывают магазины. Боятся. Не знают, по какому курсу им теперь принимать новые рубли и старые гривны. Понятно всё, но местных жалко.

– Открыл? – усмехаюсь.

– А то! – скалится Цыган. – С одного ангара ломиком замок сбил, остальные сказал не трогать.

– Революционер, блин! – ржу уже от души. – «Хлеб – крестьянам, мясо – цыганам!»

– «А топляк – солдатам!» – подхватывает Цыган. – А про мясо откуда знаешь?

– Утырок, я тебя знаю уже третий год. Чтоб ты, да в деревне, да за мясо не добазарился? Да не бывает такого. Аферист и мародёр!

– Да Док, – жалостливо ноет «мародёр». – Я ж за бабки, не просто так.

– Это сильно меняет дело, – киваю, скорчив серьёзную рожу. – Прям радикально. Ладно, Цыганище, растопил ты моё чёрствое сержантское сердце. Ща перед пацанами объявлю, что ты герой, молодчага и завхоз от бога. А от себя: теперь, если ты даже дохлую кошку притащишь со словами «Док, это нам надо», ругаться не буду. Ну… сильно не буду.

– Врёшь ты всё, – напустив на себя траурный вид, вздыхает «завхоз от бога». – Всё равно орать будешь.

– Буду, – легко соглашаюсь, – но когда тебя это останавливало? Всё, Цыган, я спать. Дежурим, за мобиками присматриваем, война начнётся – будим меня и Моцарта.

Из мобилизованных я, понятно, выбрал самых толковых. Имею право, раз уж мне их комбат вручил. Андрюха-Прапор служил срочку и сверхсрочку. Спокойный, как удав, Коля-Ёжик с казачьей серьгой в ухе – толковый айтишник. Новик и Круглый не служили совсем. Напрягает немножко рвение Новика поскорее стать настоящей «рэмбой», но поэтому и забрал, чтоб сдуру сразу в штурма не напросился. Вот такие вот взращённые кинобоевиками и «Контр Страйками»[80] потенциальные «двухсотики». Вот они, да ещё «протанкуи»[81], свято уверенные, что в компьютерных играх освоили боевые премудрости: «Пустите меня, я ща в одиночку Куев возьму!» Я задолбался объяснять этим персонажам, что есть всего один нюанс, но кардинальный: на реальной войне нельзя сохраниться на предыдущем уровне. Здесь тебя просто убивают. И всё. Самое тупое: понимают это не все. Новика, несмотря на все наши объяснения, на штурмах прямо заклинило.

Зато Круглый мне нравится. Ничего из себя не строит, ни в какие эпичные битвы не рвётся. Честно отрекомендовался мамсиком, всю жизнь просидевшим под юбкой. В военкомат, однако, пришёл сам. Смотрит, слушает, внимает. Хороший мальчишка, умный и ответственный.

На второй день по деревне отработали «партизаны». Кто не знает, расскажу. «Партизан» – это две-четыре пусковые трубы «Града», установленные на любой пикап или минивэн. Большой точности от такой конструкции ждать не приходится, но зато эти мобильные пакостники появляются и исчезают как из воздуха. Отследить и поймать их практически невозможно, а нагадить могут знатно. Знаю, ибо в 2015-м самому приходилось работать на подобном чуде военной смекалки.

«Партизанов» было два, как мы поняли. Почти одновременно жахнули по центру деревни и недалеко от нашей стоянки. Вряд ли адресно: мы не светились, передвигаться старались под крышами и навесами, технику вообще не выводили. Скорее прощупывали или целились по складам с зерном, где уже выстроилась очередь местных с мешками и мешочками.

Прапор как раз дежурил в свежеотрытой за углом периметра ямке под масктентом, когда «градина» ляпнулась метрах в пятидесяти от его НП[82]. Бахнуло знатно, мы прижали уши в ожидании продолжения.

– Прапор, ты как? – кричит в рацию Тринадцатый.

– «Двоечка», «двоечка», – хихикнула рация Андрюхиным голосом. – Только землёй в табло зарядило и ухи заложило.

– Дежурим? – спрашиваю. – Или поменять?

– Дежурим, конечно, – отвечает. – Порядок.

А ещё Белый потребовал от нашей зенитной банды сбивать любую летающую тварь, показавшуюся над деревней. И вот тут едва не случился знатный казус. Тварь искомую, собственно, глазастый Туник углядел ещё в первый вечер. Но были большие сомнения, принадлежала ли летучка врагам. «Птичка» ровно в девять вечера прилетала со стороны наших тылов, над деревней шла с подсветкой, потом гасла и уходила в сторону вражьей Житловки. Примерно через час с небольшим коптер проходил над деревней в обратном направлении, снова с подсветкой. Ну блин, не вяжется как-то с образом умного и хитрого врага. Доложили Белому свои соображения.

– Я вам что непонятно сказал?! – с ровного взвился комбат. – Всё, что летит, – сбивать, нах! Код по рации проходил?!

– Не было, – говорю.

– Что за вопросы тогда, Док?!

Сомнения никуда не делись, но раз сам товарищ комбат матом приказал, будем «сажать». К девяти вечера, в общем, мы уже в полной боевой. Пушкин за рулём, мы с Цыганом в креслах, Тунька караулит с биноклем за воротами снаружи, готовый в любой момент их распахнуть и явить миру стражей неба в нашем лице.

– Док, вижу, – без рации из-за ворот докладывает Туник. – На четыре часа идёт, как обычно.

– Лады, – говорю. – Принял. Пропустим над нами и вслед дадим.

Ещё минуты три тишина, Туня «ведёт» коптер, пролетающий привычным маршрутом.

– Прошёл, можно.

Ну что, народ, вдарим разгильдяйством по бездорожью?![83]

– Экипаж, к бою! – реву бешеным носорогом.

Реветь, кстати, совсем необязательно, весь расчёт в пределах слышимости. Но засиделись мы что-то без дела, а потому – на работу как на праздник. Раз уж нам эту «птичку» сбить сам бог велел в лице товарища комбата, то да буде веление сие исполнено с надлежащим рвением и пафосом. Цыган, скотиняка, на мой командный рёв ехидно хихикает, но к коллиматору прилип и рученьки – на верньерах наводки. Глумишься, значит, над родным командиром, чучело непристойное? Не желаешь проникаться боевым духом?

Туня в секунду распахивает ворота. Выезжать даже не надо, весь нужный сектор обстрела вполне умещается в проёме. Но Пушкин немного высовывает задний борт со стволами – и правильно делает. Зушка при стрельбе грохочет как предпоследняя сволочь, а в закрытом помещении ангара есть все шансы на полдня остаться «без ушей».

Доворачиваем турель, стопорим. Цыган подправляет вертикаль, я навскидку выставляю шестьсот метров. Близко, блин. Желательно отпустить «птицу» подальше, за полтора километра, и накрыть волной осколков от саморазорвавшихся ОФЗ. Учитывая крайне малые размеры коптера-разведчика и темноту на улице – самый приемлемый вариант. Но… а вдруг подсветку раньше выключит – ищи её потом. Ладно, в две-три очереди должны поймать.

– Упреждение сколько? – кричу Цыгану.

– «Два» взял, летит быстро.

– По готовности сам! – отдаю стрельбу на совесть утырка.

– Дава-ай! – сам себе орёт Цыган и давит на педаль.

Зушка выплёвывает языки огня и светящиеся лохматые верёвки трасс. Эх, чуть выше прошли, но я на первую очередь не очень-то и надеялся.

– «Два с половиной» бери!

– Есть!

– По готовности…

И тут как в о-о-очень плохом кино оживает рация. Голосом комбата и матом.

– Док, отставить стрельбу! Не стрелять, долбоёб, слышишь меня?! Отста-авить, блядь!

А вот я что-то в этом роде и предполагал. Из вредности выжидаю небольшую паузу, пока Пушкин втянет нашу боевую колесницу обратно, заглушит двигатель и о-очень спокойным голосом отвечаю:

– Док на связи. Принял. А что за паника?

– Я вас убью, долбодятлы! Вы чего по своим херачите?!

– А кода не было, – докладываю таким искренним тоном, что Белый прям видеть должен перед собой мои честные, горящие служебным рвением глаза. – Зато было ваше распоряжение «Сбивать, нах, любую летающую тварь».

Тут я прав на сто процентов. Если соседи поднимают «птицу», по рациям должна пройти кодовая фраза. Она меняется периодически, ибо вражины нас по-любому слушают. А вот про вражий коптер появилось недавно словцо, которое пройдёт, чует моя печень, неизменным через всю спецоперацию: «петух».

– И они тоже долбоёбы! – разоряется Белый. – Всё, до связи!

Обвожу взглядом свою хихикающую банду.

– Ну вот так, – разводит руками Тунька. – Кому ордена и медали, а нам бы хоть по морде не дали.

На «коровнике» мы простояли недели полторы. Практически без эксцессов. Отрыли на всякий пожарный хорошие глубокие щели, пару раз ещё ныкались от прилётов «партизана», стерегли небо. Мобики пообвыклись, влились в нашу не сильно адекватную, но весёлую семью. И, понятно, все мы со дня на день ждали приказа двигаться дальше. А дальше – Кременная, Рубежное и Северодонецк с Лисичанском.