– Док, погнали, Белый зовёт!

Моцарт ворвался с совещания, ураганом пролетел по комнате, выхлебал залпом стакан воды и навис надо мной.

– Пожрать не успеем? – спрашиваю недовольно.

– Успеем, – говорит Моцарт, – но позже. Айда, там нам какую-то новую пакость придумали.

Лады. Быстро дохлёбываю кофе, застёгиваю липучки брони, хватаю калаш. Готов.

У Белого на столе расстелена карта. Тычет пальцем:

– Вот тут наши газовую станцию заняли, закрепились. Вот Житловка, там хохлы. Вот тут, правее Житловки, свинарник в посадке – тоже хохлы стоят. По краям посадок, здесь и здесь, опорники их. Житловку будут Лесник и Яцык брать, своими группами. Брать надо быстрее. Потому что они оттуда газовую кошмарят. Док, берёшь Пушкина и Цыгана, встаёте с зушкой вот тут, в посадке правее газовой. Держите небо и смотрите: если на опорниках у хохлов движуха начнётся – подавите. Моцарт, расчёт «Рапиры» бери, пока Юрист в госпитале. Ещё правее Дока, метров четыреста, вот в этой полосе встанешь. Кошмаришь свинарник, ну и с Доком вместе эти два опорника контролируете. Днём сгоняйте, осмотритесь на месте. На позиции по темноте выдвигайтесь. Погода – говно, утепляйтесь как можете. Хер знает, сколько там проторчите. Вопросы?

Да какие тут вопросы? Слюни и мат, но молча. Погода реально говнище: пронизывающий ветер, с неба – то снег, то дождь, то всё вместе. Грязища невероятная, на каждом шагу полпуда жирной земли на берцы налипает. В общем, всё как мы любим.

– Никак нет, товарищ комбат! – недовольно гудит Моцарт. – Разрешите выполнять?

– Выполняйте, – устало кивает комбат. – И, парни, жратвы побольше возьмите и воды. Подвозить постараемся, но не обещаю. Дорога простреливается на подъезде. Всё, валите!

На выходе встретился Печенька, начсвязи. Штатный позывной у него, вообще-то, Магнит, но иначе как Печенькой или Пече́нью Вадьку никто не зовёт. Весёлый раздолбай, шустрый и пронырливый, не хуже Цыгана моего.

– Привет, парни, – Печень жмёт нам руки. – Едете сегодня?

– Угу, – киваю. – На улицу, в грязь и холод.

– Чо надо? – спрашивает.

– Всё надо. А что есть?

Вадик рулит Ёлкиным складом, когда зампотыл гоняет по снабженцам, лестью, шантажом и угрозами выбивая необходимое для батальона. Так что что-нибудь полезное для нас у Печеньки найдётся.

– Сигареты, кофе, чай есть, – перечисляет Печень. – Сухпайков – хоть жопой ешь. Консервы мясные, рыбные. БК подкинуть могу: патроны, гранаты, воги.

– С БК – норм, – машет рукой Колька. – Сухпайков тоже хватает. Остальное – грузи.

– Слышь, Печень, – спрашиваю я – А бульонов сухих нет? Или супов, типа «Горячей кружки».

– А что, надо? – удивляется Вадик. – Есть, вообще-то, просто ты первый, кто спросил.

– А это потому, – я многозначительно поднимаю палец, – что дуже балованные они все. Конечно, на фига нам бульоны, если у нас свежий борщ на обед, а на второе – тушёная крольчатина с картохой.

– «У вас» – это где? – живо интересуется Печень.

– Не выясняй, – рублю на корню. – Самим мало.

– Ну вот, – обиженно бубнит Вадик. – Я к ним, можно сказать, со всей душой, а они ко мне жопой.

– Да приходи, – ржу. – Накормим. Это я так, вредничаю. А вообще мы добрые и гостеприимные.

Старую «пятёрку»[84], на которой приехали, забиваем под завязку. Сигареты и кофе у солдата в принципе заканчиваться не должны. Чёрт его знает, будет ли возможность готовить в лесу, поэтому консервы, много. «Горячих кружек» всех видов нагрёб сам и заставил набрать Моцарта. Открою страшную тайну: «горячие кружки» и сухие бульоны – мой личный бзик. Есть у меня одна фобия – получить ранение в живот на полный желудок. Как медицински образованный человек дальнейшую картинку представляю себе в самых мрачных красках: жесточайший перитонит и мучительная смерть – в жару и бреду. Так что, когда существует высокая вероятность непредвиденных боёв, я «пересаживаю» свой организм с обычного рациона на гороховые, сырные, куриные и грибные «кружки». Возможно, фобия эта абсолютно иррациональна, но поделать с ней я ничего не могу и иду у неё на поводу.

Ещё обнаружил на складе коробки с разными антипростудными и жаропонижающими… тоже, скажем так, «горячими кружками». О, тут «во-она-чо», а у меня Моцарт уже месяц с пневмонией ходит. Берём! Много.

Беспардонный Печень прыгает к нам в машину. Да и правильно, о кулинарных талантах нашего Горняка знает весь батальон. А я ещё и про тушёного кролика озвучил. Айда, братан, накормим «по-высшему». Да и самим не помешает натрескаться от пуза горячего и вкусного. По опыту знаю, в следующий раз так покушать может довестись сильно не скоро.

Ближе к обеду летим на газовую на «буханке» Комсомольца – осмотреться, как велел комбат. И делаем первую ошибку: останавливаем «буханку» метрах в двухстах от станции, чтобы осмотреться на местности. Ну вроде ж безопасно, прострел начнётся впереди, за поворотом. Не успели выйти и размять ноги, как с обочины хлестанул крик:

– Сюда, дебилы! Бегом!

Среагировали, конечно, на славу. Мы с Моцартом мгновенно кинулись на голос, а умный Комсомолец с криком «пешком дойдёте», резво дал «по тапку», уводя машину. Мы бежим, видим Пешку, яростно машущего нам рукой из-под развесистого куста. Я под этот куст въезжаю с разбега, на заднице. Мигом позже под ветками оказывается и Моцарт.

– Чего блажишь? – с трудом переводит дух Колька.

– Идиёты! Вы наверх иногда посматривайте! – Пешка крутит пальцем у виска.

Вот теперь, когда вдали затих шум уазика, в небе ясно слышится комариное зудение коптера.

– Разведчик? – тычу пальцем вверх.

– Хуедчик! – огрызается Пешка. – Вогами кидается, тварь.

Пешка и Бабай – наши разведосы. Полные противоположности друг другу. Пешка – взрывной, импульсивный и резкий. Кривоногий и выносливый Бабай, наоборот, молчалив и спокоен, как три удава, обожравшихся валерьянки. Собственно, он до сих пор не сказал ни слова. Наблюдает за нашей эскападой с философской невозмутимостью индейского вождя.

– И что теперь? – спрашиваю. – Нам до ночи тут сидеть?

– Щас улетит, – спокойно констатирует Бабай. – Батарея сядет…

Пока скачем под деревьями до газовой, парни вводят в курс дела. По газовой хреначат миномёты и иногда танк. Спасают хорошие подвалы. Резервуары пустые, иначе бы давно бахнуло. И вот появились новые коптеры у хохлов, которые не только разведчики, но и могут уронить на голову какую-нибудь взрывающуюся дрянь. Один дрон Косяк сбил, но у хохлов он явно не последний. Ладно, поняли, учтём.

На газовой, кстати, нас накормили вкуснейшим пловом. Алтай в подвале «сочинил». Парней кошмарят почти круглыми сутками, но они держатся бодряком. Уже отследили все мёртвые зоны и передвигаются исключительно по ним.

Как раз во время нашего визита нарисовался и тот самый танк. Мы сидели за колоннами, когда гаражные ворота взрывом просто внесло внутрь.

– Вот так и живём, – констатировал Алтай, стряхивая с каски осыпавшуюся известь. – Присоединяйтесь, чо…

Заехали по тёмному, глубокой ночью. Нам с зушкой проще: пару хороших закрытых ветвями площадок я приглядел ещё днём. А Моцарту с его бандой – возни почти на всю ночь: втащить пушку на край посадки, замаскировать, выгрузить снаряды и сварганить себе хоть какой-нибудь навес под непрерывно сыплющимся с неба то ли мокрым снегом, то ли уже полноценным дождём. Удовольствие, прямо скажем, ниже среднего.

Неделя. Дни, если честно, слились в один – промозглый, серый, сырой и холодный. Ветер пробирает через вечно мокрые шмотки до костей и хрен ты что с этим сделаешь. С другой стороны, это нам даже на руку. Коптеры хохлов при сильном ветре бесполезны, и их просто не запускают. Шебутной Цыган исследовал посадку вдоль и поперёк. Нашли ещё несколько удобных площадок для наблюдения и стрельбы. И на дальнем от нас краю посадки, прямо напротив опорника хохлов, – замеч-чательные кусты. В них можно втихаря встать. Опорник пока пустует, но, уверен, будет заселяться.

– Пушкин, воды на кофе дай.

Пушкин бубнит, но воду пока даёт. Скоро эта лафа закончится, боюсь. Ещё в Чабанивке осколком нам пробило радиатор. Толком починить не успели, всё равно подтекает. Посему Пушкин отжал под себя всю воду и выдаёт её только на самое необходимое – на сварить кофе. Пол-литровую кружку на троих. Три-четыре раза в день. Жрём консервы и сухпайки, о горячем уже и не мечтаем. И холодно, холодно, холодно, мать его. Дежурим по одному, пока всё спокойно. Дежурный сидит в кресле стрелка, завернувшись в дождевик. Остальные двое «греются» в кабине. Движок лишний раз не заводим.

Почти ночью оживает рация.

– Док – Моцарту!

– На связи Док!

– Что там у вас?

– Да «двоечка», – говорю. – Только холодно очень.

– Такая же фигня. Мы сейчас с «карандашами» к тебе придём.

– Да на здоровье.

У слова «карандаши» на армейском сленге два значения. Во-первых, когда в радиопереговорах сообщают о количестве личного состава. А во-вторых, в реактивке[85], на «Градах», карандашами называют снаряды. Они же – РС, они же – «эрэски», они же (от «эрэсок») – «ириски».

Мокрая банда вываливается из темноты. Обнялись. Парни такие же синие и трясущиеся, как мы, только ещё мокрее, кажется.

– Вы чего к нам? Соскучились? – скачет навстречу «мушкетёрам» Цыган.

– Ага, по тебе – особенно, – хлопает его по плечу Камыш.

– Ночевать мы к вам, Док, – объясняет Моцарт. – У нас уже негде. Яму ж выкопали там, тентом накрыли, навес из веток сделали. А толку? Сверху хреначит без передыху, и вода в яме прямо из-под земли выходит. Короче, я клин-затвор снял – и к вам с пацанами. Завтра «будем подумать» что-нибудь, а сейчас хоть в приблизительно сухом поспать бы.

Да, здесь нам полегче. Кроме кабины, передняя часть кузова на четверть примерно накрыта тентом. От него наклонно вниз рукастый Цыган натянул ещё один, смастырив что-то наподобие палатки. Если полусидя, спинами к кабине, то человек пять поместятся, вплотную прижавшись друг к другу. Под тентом наши баулы с одеялами, спальниками и, теоретически, с запасными сухими шмотками. По крайней мере, хоть не на голом железе.

Моцарта вместе с его пневмонией я загнал в кабину к Пушкину, не забыв вручить кружку с горячим «антипростудом» и дежурную горсть таблеток. Остальных запихал в «палатку», вместе с Цыганом. Как раз получилось пятеро. Сварил ребятам обжигающий кофе, сунул кружку под тент. Вс-сё: пить, писять и спать, бомжи! Сам завернулся в сдёрнутый с Цыгана дождевик, накрылся капюшоном и настроил уши «на приём».

На следующий день дождь прекратился. И тут же активизировались хохлы. Два раза за день мы шугали коптер, не давая подлететь близко к газовой. Потом закопошились супостаты с ближнего к газовой края лесополки. Пушкин быстренько перескочил поближе, и после пары-тройки очередей незалежные решили, что попытка штурма – не такая уж гениальная идея. Нам, правда, тоже пришлось валить, пока ветер без камней: почти моментально укры накрыли нашу бывшую позицию миномётами.

Потом был второй опорник, тот, что ближе к нам. Пушкин, профессионалище и умница Пушкин, умудрился скатить нашу зушку вниз, сквозь всю посадку, и загнать её в густой кустарник на краю – в трёхстах метрах от позиции укров и буквально за пару часов до того, как укры выйдут из леса этот самый опорник заселять.

Незалежные были, видать, не сильно опытные. Вышли к опорнику плотной кучей, примерно взвод. Да ещё и встали там на виду: наверное, старший группы распределял народ по позициям. Не успел. Цыган в момент поймал вражье войско в коллиматор, я выставил на дальномере «триста пятьдесят».

– Давай!

Цыган жмёт на педаль. Ещё раз. И ещё. И… больше не надо. А у машины блюёт Пушкин. Зря он в бинокль решил посмотреть, что делают с человеческими телами снаряды калибром 23 миллиметра, в основном осколочно-фугасные.

Этот же опорник нам с группой Поляка пришлось штурмовать самим спустя несколько дней. Лесник и Яцык с двух сторон заходили на Житловку, а опорник, уже заселённый в одну из ночей, сильно мешал Яцыку с правого фланга. Снова кошмарить зушкой уже укрытый личный состав было ни разу не целесообразно, посему было постановлено подтянуть поближе Комсомольца, Сову и всю их миномётную «опэгэ»[86]. И закидать перед штурмом незалежных «подарками».

Зушке нашей в программе этого фестиваля места не нашлось. А поучаствовать-таки хочется. Так что, оставив разобиженного Пушкина на машине, мы с Цыганом нарядились в «рэмбов», забили карманы разгрузов магазинами и гранатами и засели в уже знакомых кустах с Поляком и его оторвышами.

Сову, Комсомола и Пашу корректировать почти не приходится. Захар (миномётный, а не противотанковый) только раз подправляет чуть вправо, и мины ложатся, по нашему ощущению, прямо в окопы и блиндажи незалежных.

– Поляк – Захару!

– На связи Поляк!

– Крайние «пять» пошли. Выстрел!

– Принял!

Поляк зачем-то ещё раз проверяет, плотно ли застёгнута каска, обводит шальными глазами притихшую банду:

– Готовы?

Вопрос риторический. К накату никто никогда не готов, хоть ты всю жизнь прослужи в штурмах. Ведёт себя каждый по-своему, но вот не видел я ни одного спокойного и прямо-таки нацеленного на предстоящий бой. На Яцыка, например, нападает настоящий словесный понос. Косяк каменеет, молчит и зыркает исподлобья. У Кипиша не на месте руки: ощупывают ремешки, карманы, отсеки, шарят по снаряге. Меня, кстати, начинает трясти, как замёрзшего цуцика, крупной дрожью. И поделать с этим я решительно ничего не могу. Сначала сильно напрягало, думал, что трус. Потом, в 2015-м ещё, парни-добровольцы из Новочеркасска оборжали и объяснили: трусость тут не при делах, просто организм выплёскивает в кровь столько адреналина, что сам не успевает его переработать. А трусит… трусит каждый, кто бы что ни говорил. И каждый справляется со своим страхом, втягиваясь в жёсткий ритм пехотного боя. Трясучка моя, кстати, проходит бесследно с первыми выстрелами и первым шагом.

Третья мина поднимает на воздух бугорок, где, кажется, находилось пулемётное гнездо. И Поляк вскакивает на ноги:

– Пошли, пошли, пошли!

Выскакиваем из кустов как черти из табакерки. Надо эти триста метров по открытому проскакать, аки дипломированные сайгаки. Пока не прочухались супостаты после миномётов и не дали в ответ. Потому и рванул Поляк группу, не дожидаясь конца артподготовки. Пока в незалежных летит, головы над бруствером не высунут.

Четвёртая мина разносит в пыль добрый кусок укрепа. Ходу, ходу!

Бегать в полной снаряге – ну так себе удовольствие: напашник колотит по бёдрам, ноги деревянные уже на второй сотне метров, воздуха хронически не хватает и горят лёгкие. Мать его, а это ж ещё бегать и стрелять надо там, в окопах.

Пятая мина, последняя. Попала тоже удачно, а нам ещё копытить почти сотню метров. Никто не орёт и не стреляет, только топот ног и тяжёлое дыхание. Успеваем. Укры ещё не поняли, что обстрел закончился, а мы валимся прямо им на головы. В прямом смысле «валимся»: падаем в окопы, съезжаем на задницах. Первые выстрелы, крики, крики… Криков больше, чем стрельбы.

Полусъезжаю-полупадаю в яму. На краю сознания, внутри меня кто-то ехидно констатирует, что без посторонней помощи я отсюда хрен выберусь. Приземляюсь на что-то живое и копошащееся. Отпихиваюсь локтями и ногами, стараясь побыстрее встать и повернуться. И ору, ору диким ором, ещё не успев даже подняться.

– Лежать, лежать, тварь! Рылом в землю, блядина! Не дёргаться, башку прострелю.

Наконец поворачиваюсь лицом к тому, на что упал. Ну да, так и есть, басурман. Лежит, скорчившись, закрывая руками голову. Так, наверное, и пролежал в течение всего обстрела. И сейчас ещё даже не понимает, что вообще происходит. Автомат просто держит как палку, за середину. От моих воплей супостат поднимает голову и поворачивает на меня совершенно белое лицо с огромными, наполненными страхом и растерянностью глазами. Молодой совсем…

Я понимаю, что он меня попросту не слышит и вообще не понимает ситуации.

– Зброю[87] кидай, сука! Кидай, пристрелю, на хер!

Вэсэушник пытается встать, двигаясь как-то дёргано, неуверенно. Автомат ему мешает, но он вообще вряд ли соображает, что у него что-то в руках, и продолжает сжимать ношу побелевшими пальцами.

Блин, ну не могу я в это стрелять. Коротко размахиваюсь и бью прикладом. Э-э-э… прикладом? Только в момент, когда АКМС уже летит к цели, я вижу, что забыл разложить приклад. И хохол сейчас получит в зубы не гуманной накладкой, а угловатым и очень твёрдым затыльником.

«Хрясь!» Треск ломающихся зубов (а может, и костей) я слышу так громко и явственно, что в голове молотком стучит одно: «Бли-ин, это же пипец как больно!» Но лучше уж так, чем короткая очередь в эту же башку. Укра откидывает к стенке, в глазах – целая гамма чувств: растерянность, боль и наконец-то проблеск понимания.

– Зброю кидай, падла! – продолжаю орать, целясь прямо между наполненных страхом глаз.

Фух, всё! Понял, оттолкнул автомат к моим ногам, а сам опять скорчился, закрыв руками затылок. Молодец, поживёшь ещё.

Оглядываюсь по сторонам в ожидании новых супостатов, рвущихся в бой. Не, слава Кукулькану, таковых не наблюдается. Стрельбы вообще мало, теперь чётко это слышу. Парни орут примерно то же, что и я несколько секунд назад. Желающих геройски сдохнуть, без вариантов, у незалежных оказалось на удивление мало. Остальные шустро побросали оружие и исполнили «тризуба». Не поняли? Ну, две поднятые вверх руки и башка посередине похожи на хохляцкий тризуб. Зато башка – без дополнительных отверстий и вполне пригодная для того, чтобы и дальше в неё есть.

Поляк гордо докладывает о взятии вражьей позиции. Белый из рации хвалит и велит закрепляться. И тут…

– Белый, пленных куда?

Рация секунду молчит, потом с ровного начинает орать:

– Каких ещё, в жопу, пленных?!

– Обычных, хохляцких, – докладывает Поляк. – В количестве шестнадцати штук. Сдались во время штурма.

– Сколько?! – Ваню, кажись, сейчас хватит инфаркт. – Мне их девать некуда, Поляк! Мне по хрену: хочешь – пристрели, хочешь – домой отпусти. Только мне башку не кипяти. Некуда мне их, понял?!

М-да, ситуёвина. Стрелять пленных хохлов, понятно, никто не будет. И Ваня бы не стал, кстати. А вот куда их теперь – вопрос вопросов. Не отпускать же, в самом деле. Цыган вон уже деловито обирает тарасиков на предмет хорошей брони, снаряги, аптечек и оружия. Попандопуло, блин, из Свердловки.

– Ты ещё, – фыркаю, – берцы с них поснимай, мародёра кусок.

– Трофеи, Док, – сияет Попандопуло, – никто не отменял.

Машу рукой. Хрен с ним, с Цыганом, тут проблема глобальнее. И самая жопа – вообще непонятно, что с этим делать.

А решение приехало само, минут через сорок. Чеченцы, молодые пацаны из Росгвардии, нарисовались на «буханке» и пятом «Иже» с люлькой. Вообще их сюда закинули то ли в качестве военной полиции, то ли как комендантские взводы – поддерживать порядок на освобождённых территориях. В боевых действиях не используют. Ну вот, раз комендачи, то…

– Шамиль, брат! – вижу лично знакомый бородатый фейс. – Пленных надо?

Ох, это надо видеть! Лицо пацана светится таким счастьем, будто я ему на днюху «ламборгини» подарил.

– Э, брат, надо, конечно! А сколько?

– А всех забирай, – делаю барский жест. – В розницу не отдаём, только оптом.

– Заберём, брат, от души!

Теперь у меня просыпается ехидненький такой интерес. Стоят ребята аж на Краснореченске, это километров пять-семь отсюда. Каким образом толпа пленных тарасов туда попадёт? Чеченцев – с десяток, и ещё шестнадцать рыл в УАЗ попросту не поместятся. Ка-а-ак, блин, они это сделают?!

Сделали, кстати, очень просто. Из того же уазика появилась целая куча пластиковых наручников-хомутов. Такие, самозатягивающиеся. Великих укров пристегнули по парам, как детишек в детском саду. Троих «трёхсотых» сердобольно засунули в грузовой отсек. Потом, на манер той же детсадовской группы, построили пары в колонну. Между «буханкой» и мотоциклом. Автоматчик в уазике – спереди, автоматчик в люльке «Ижа» – сзади. И:

– Э, бегом марш!

Мы, понятно, ржали. Такой оригинальной транспортировки пленных мне видеть ещё не доводилось. Ладно, дай бог, чтобы до Краснореченска нормально добрались. Других вариантов всё равно нету.

– Пошли, лишенец, Пушкин там заждался.

– Док!.. Помоги, а.

– Что, «награбил» столько, что унести не в силах?

Вот ни разу не ошибся. Прём обратно ещё три броника и кучу – «Док, это очень нужно» – вещей. Это жухало умудрилось даже у чеченцев отжать пар пять вот этих самых пластиковых наручников. И по ходу, я этими наручниками буду Цыгана теперь к машине пристёгивать, когда у него снова сорочий инстинкт пробудится.