Первые сведения о «шпанской земле» в России появились в конце XV века. В частности, о введении Фердинандом Арагонским инквизиции (1480) упоминается в письме новгородского архиепископа Геннадия московскому митрополиту Зосиме (1490): «…и все новых казнили многыми казнями и многыми ранами, да и сожгли»[23]. В 1525 году московские посланники впервые посетили Мадрид: это было посольство великого князя Василия Ивановича к Карлу Пятому.

Более оживленными отношения Московского государства с Испанией стали в конце XVI века. Могущественная в ту пору Испания очень хотела заручиться поддержкой русского царя в борьбе против своей соперницы – Англии. Филипп Второй пытался вовлечь Ивана Грозного в «антитурецкую лигу» европейских держав, в которой, кроме Испании, были весьма заинтересованы Германия и Рим.

Да, в конце XVI века при мадридском дворе часто обсуждали Московию. Возможную (впрочем, это были только слухи) женитьбу Ивана Грозного на сестре Рудольфа Второго и малоприятные донесения относительно того, что англичане ведут с русскими успешную торговлю, и о том, как было бы славно наладить через Россию транзитные пути в Китай и Персию.

Начиная с 1584 года в русских исторических сочинениях уже появляются сведения о плаваниях Христофора Колумба. В одном из хронографов есть такая запись: «При сем же благоверном Иване Васильевиче всея Руси в лето 6992[24] отпустил шпанский король Фердинанд земли своея человека во далния страны и отоки моря, именем Кристофора, по его прошению, и назывался он Колимбос, потому что он из места Колимбова. И пошел он из Шпанский земли на трех кораблях…»

Во второй половине XVII состоялось несколько поездок московских посланников в Мадрид.

Примечательны записи Петра Ивановича Потемкина, проехавшего через всю Испанию, поскольку посольство его добиралось до Мадрида довольно долго, по неведению выбрав окольный путь.

Случилась с русскими посланниками и другая неприятность: грамоты были адресованы королю Филиппу, а на престоле уже сидел Карл. Впрочем, испанцы не слишком удивились и не обиделись, ибо «великое государство московское от испанского великого государства в самом дальнем расстоянии».

Пётр Иванович Потёмкин (1617–1700) – выдающийся российский полководец и дипломат. Возглавлял российское посольство в Испанию и Францию в 1667–1668 гг.

Потемкин отмечает, что испанцы – «домостройные люди, наипаче всего домашний покой любят. В иные земли для купечества мало ездят, потому что изо всех земель привозят к ним товары всякие, которые им надобны. А у них за те товары золото и серебро емлют, и на масло деревянное[25] меняют, и на испанское вино, и на лимоны».

Ну а в некоторых других свидетельствах того же времени говорится и о любви испанцев к мореходству, и хотя эти смельчаки часто погибают в глубинах морских, но все-таки идут на риск, поскольку «возвращаются к своим с безмерным богатством и сего ради не оставляют зело трудного им шествия».

Отчеты («статейные списки») посольств были достоянием московских канцелярий. Сведения о заморских странах грамотное неселение черпало по большей части из переводных источников – космографий.

Вот с каким восхищением автор весьма распространенной на Руси Космографии 1670 года говорит о Валенсии: «Воздух там здоров, легок, небо милостиво, здравее того и веселоватее государства того во всех шпанских областях нет… Валенцыя королевство тем веселится и тешится, что о Рождестве Христове и в генваре месяце всякие древеса цветут и травы зеленеют, как в иных странах в апреле да в мае…»

Большую лепту в развитие испанско-российских отношений внес Петр Великий. 20 сентября он писал русскому посланнику в Гааге, князю Куракину, о том, что России важно «всемерно гишпанской стороны искать», поскольку англичане вступили в союз со шведами. Помимо коммерческой выгоды, Петр говорит о пользе обучения русских гардемаринов в испанском флоте.

В 1723 году в Кадисе было учреждено русское консульство, но просуществовало оно лишь четыре года: торговля шла плохо, путешественников российских почти не было: они предпочитали странствовать по другим странам.

У русской публики к той поре уже развился интерес к чтению романов и повестей, в которых часто изображалась Испания, но это была страна фантастическая, не имевшая ничего общего с реальной.

Перед читателями представали благородные и чувствительные рыцари. И названия этих книг были весьма причудливыми, например, вот такое: «История о Альфонзе Рамире, короле гишпанском, и о прекрасной Ангелике, принцессе Лангобардской».

Истинная, а не придуманная испанская литература была известна хоть в какой-то мере русским писателям, побывавшим за границей. Но чаще всего испанские книги узнавали по французским переводам.

К сожалению, первые русские посланники в Испании и русские консулы в Кадисе не оставили никаких литературных документов, хотя живали в тех землях подолгу.

Не в пример им первый посланник в Петербурге (при императоре Петре Втором и в начале царствования Анны Иоановны), герцог де Лирия, отбывший на родину в 1730 году, вывез из России огромную рукопись, снабженную к тому же отменными гуашевыми рисунками некого художника, тоже иноземного.

В 1736 году в Мадриде было напечатано историческое сочинение Мануэля Вильегаса, секретаря вдовствующей королевы Марии (вдовы Карла Второго): «История Московии и жизнь ее царей» – в двух томах!

В 1760 году Россия снова взялась налаживать торговые отношения с Испанией. Надо сказать, что испанцы, в отличие от русских купцов, действовали расторопно и настойчиво. В 1771 в Петербурге была учреждена первая испанская купеческая контора, а через два года еще одна, которые отправляли в Испанию огромные партии русских товаров.

Испанская колония в Петербурге росла и крепла. При Екатерине Второй многие испанцы были направлены сюда даже специально для изучения русского языка.

На интерес русских к Испании существенно повлияла «испаномания» французов, которая становилась все более пылкой, с тех пор, как разгорелась «война за испанское наследство» (1701–1713 гг.).

Во Франции появилось много описаний путешествий по Испании и подражаний испанским литераторам. Романы про галантных кавалеров, романы про всяких плутов (их так и принято называть «плутовскими»), романы реалистические – на любой вкус.

Примерно через сто лет в России тоже возникли галантно-героические романы в «испано-мавританском» стиле.

Надо ли удивляться, что некоторые крупные литераторы порицали столь легковесные (как отечественные, так и иностранные) произведения.

Именно поэтому Сумароков одним из первых отметил (в 1759 году) ценность тогда еще мало кому известного в России романа Сервантеса «Дон Кихот». Ибо счел, что «Донкишот – сатира на романы».

Долгое время роман воспринимали только как смешную и развлекательную книгу. Кто-то видел в бедном идальго даже «отрицательного» героя из-за его нелепого, по мнению людей здравомыслящих и приземленных, прекраснодушия.

В более поздний период русские читатели знакомились с Испанией опять же по французским источникам, соответственно, описания испанских нравов были заимствованы из французских изданий.

Первыми «путевыми заметками» по Испании, опубликованными в русском журнале, стали «Записки Бомарше», в которых, среди прочего, изложена… история несчастного романа его сестры Лизетты с испанским писателем Хосе Клавихо (1730–1806).

Николай Борисович Юсупов (1750–1831) – государственный деятель, дипломат, любитель искусства, один из крупнейших в России коллекционеров и меценатов

Возможно, с этих записок началась слава Бомарше в России. Но самое главное – они подогрели интерес к Испании. Например, молодой князь Н.Б. Юсупов тоже ринулся в путешествие по Испании. Впечатления от поездки этого вельможи екатерининских времен, сохраненные в «Альбоме друзей Юсупова» и памяти его потомков, вдохновили Пушкина на стихотворение «К вельможе» (1830). И какой чудесный образ Испании предстает перед нами!

Однако во Франции второй половины восемнадцатого века смотрели на Испанию не только как на край романтических серенад и упоительных страстей. Просветители и энциклопедисты порицали ее отсталые взгляды, деспотизм и церковный произвол. Вольтер считал, что инквизиция и суеверие загубили Испанию, что военная техника там в упадке, что художники там вторичны, что набожность помогает праздному населению развеять скуку, и только.

Надо сказать, споры о вкладе Испании в развитие европейской цивилизации были жаркими и долгими. Докатились они и до России.

Некий аббат Денин в 1786 году писал, что Франция напрасно кичится своими философскими и литературными достижениями, что гораздо больше заслуг на этих поприщах у Испании. Книга тут же была переведена на русский язык, ведь русскому правительству необходимы были козыри в борьбе с «французоманией» накануне революции 1789 года.

В произведениях русских писателей той поры Испания выглядит иногда совершенно по-разному. Кто-то воспевает идеальных героев, чье благородство нисколько не тускнеет из-за того, что им приходится кого-то убивать или похищать.

А юношеский роман Н.И. Гнедича «Дон Коррадо де Геррера», написанный в 1803, полон негодования.

«Кто не знает гишпанцев – образцов суеверия и бешенства?» – вопрошает автор и рисует картину всяческих злодейств кровожадного испанского вельможи. Здесь явно чувствуется влияние на автора идей эпохи французского Просветительства.

Настал 1812 год. И Россия горячо восславила испанцев, сумевших отразить натиск наполеоновской армии. В своей книге адмирал А.С. Шишков с восторгом пишет: «…вокруг Сарагосы многие тысячи французов изрублены в куски. Европа возрадовалась, Бонапарт удивился и ужаснулся. Он искал угрожавшую в Гишпании бурю укротить и послал туда страшное число войск… но гишпанского народа и мужественного и гордого духа его, непреклонного к рабству, победить не могли».

Подвиги испанских ополченцев, «гверильясов», несомненно вдохновили поэта-партизана Дениса Давыдова. В своем «Опыте теории партизанских действий для русских войск» он ссылается на доблесть гверильясов и на то, как умело они вели бой с врагом в родных пределах. Тогда же появился и первый русский учебник испанского языка – «Краткая испанская грамматика, расположенная по правилам грамматики королевской испанской Академии» (1811). Газета «Санкт-Петербургские ведомости» в 1812 году писала: «С давнего времени совсем пренебрежено учение языка испанского. Несправедливые об Испании мнения и предрассудки были тому причиною. Но когда уж новейшие достоверные писатели показали нам превосходную страну сию с выгоднейшей стороны, то теперь достойно ознакомиться и с языком столь обильным, выразительным и звучным».

В 1813 году любовь к испанцам получила благословение самого императора. По приказу Александра Первого в Петербурге был сформирован специальный испанский батальон из солдат, которых Наполеон принудил «идти под знаменами его против России и, гнушаясь в душе своей столь постыдною службою, пользовались первым благоприятным случаем для избавления себя от оной бегством…»

Пленных испанцев – 1800 человек – набралось на два батальона. Их назвали «Александровскими».

В двадцатые годы, когда началась вторая Испанская революция, будущие русские декабристы с удовольствием находили общие черты в судьбе двух благородных народов – испанского и русского.

Близкий к декабристам Федор Глинка писал: «И Россия, как Испания, подвергалась покорению, но в той и в другой вековой плен не ослабил духа народного и возвысил еще дух веры и благочестия. Испания изгнала мавров, Россия освободилась от татар. В истории российской знаменито открытие и завоевание Сибири, в испанской – Америки… русские, обманутые Самозванцем, отдали свою Москву в руки поляков, но захваченное у них обманом отбили вскоре всеобщим, поголовным вооружением. Война кончилась совершенным изгнанием завоевателей… предводители войск после громких побед сияли славою, но не обольстились сиянием короны, а спасители государства искали возвратить престол законному государю. Это свершилось в России в 1612 г. и повторилось в Испании в 1812 г.[26]»

Когда до России дошло известие о том, что Фердинанд присягнул конституции 1812 года, Чаадаев написал в письме к брату, что испанцы совершили революцию, и «при этом ни единой капли пролитой крови… ничего, что могло бы запятнать столь прекрасное дело». Будущие декабристы будоражили своими вольнолюбивыми мыслями и сочувствием испанской революции опального Пушкина, отбывавшего южную ссылку. Он писал с намеком Гнедичу: «Нюхайте гишпанского табаку и чихайте еще громче, еще громче».

Однако все ликования и тайные надежды оказались напрасными.

Испанская революция была задушена, а генерал Риего, ее возглавивший, казнен. В России скорбели об этом мученике, который был схвачен по приказу королевского суда.

После восстания декабристов 14 декабря 1825 года власти принялись искоренять в русском обществе «вольнодумство на испанский манер».

Небезопасно стало говорить о «гишпанской революции». Возможно, поэтому в либеральных кругах русского общества еще сильней стала тяга к испанской истории, этнографии и литературе.

Сохранились тетради Пушкина с упражнениями в испанском языке.

Титульный лист книги «Песнь о Сиде», изданной в издательстве «НАУКА»

Обложка испанского издания книги «Песнь о Сиде»

Драматург, поэт, переводчик и критик Павел Катенин (1792–1853) был совершенно очарован «Песней о Сиде», знаменитым памятником испанской литературы, созданным неизвестным поэтом в 1195–1207 гг.: «Все, про него написанное, имеет необычайную свежесть и занимательность… он так добр, честен, храбр, умен, так счастливо родился быть любимцем певцов, что к нему невольно привяжешься со всем необыкновенным чувством, жадно ловишь малейшие подробности, а дойдя до конца, жалеешь, что скоро кончилось, и с горя примешься опять за начало».

Производила впечатление на российских ценителей прекрасного и испанская музыка. В 1845 году в Испанию приехал Михаил Глинка (1804–1857). Очарованный испанской культурой, он пробыл в этой стране два года – путешествовал по старинным городам, записывал народные испанские песни, восхищался мавританскими мелодиями.

Михаил Иванович Глинка (1804–1957)

Результатом испанского путешествия композитора стали две увертюры – «Арагонская хота» и «Воспоминания о летней ночи в Мадриде» (или «Ночь в Мадриде»). «Чудодей невольно переносит нас в теплую южную ночь, окружает нас всеми ее призраками, вы слышите бряцание гитары, веселый стук кастаньетов, перед вашими глазами пляшет чернобровая красавица, и характерная мелодия то теряется в отдалении, то снова является во всем своем разгаре», – писал выдающийся музыкальный критик В. Одоевский. М.И. Глинка вложил в эту музыку всю свою любовь к Испании, ее народу, истории. Восхищение Катенина и Глинки испанской культурой позже разделят и другие русские музыканты, поэты и писатели последующих десятилетий…