Трудно вести беспристрастный разговор о войне, в которой симпатии автора всецело на стороне одного из противников. Нелегко нарисовать истинную картину событий тогда, когда отсутствует историческая перспектива, появляющаяся только по прошествии определенного времени. Но мы все же попытаемся создать повествование о недавнем прошлом, набросать полотно истории, – и да выдержит и то и другое испытание непредвзятой критикой.

Во время десятилетней войны восставшие воевали за преобразования в системе государственного управления, за то чтобы иметь собственных представителей в испанских кортесах, за улучшение невыносимых условий жизни. Но они так ничего и не добились. Хотя в 1878 году им было даровано право посылать депутатов в испанский парламент, на деле все свелось к тому, что представителей этих отбирали в основном из числа все тех же «полуостровитян»! И вот теперь, в 1895 году, кубинские патриоты, помня о том, как их ловко обвели вокруг пальца, не желали ничего иного, кроме независимости! Они с самого начала упорно сохраняли верность идее полного отделения от Испании и продолжали цепляться за скалу независимости, на которой собирались воздвигнуть вожделенную республику, даже когда наступил конец и они вдруг обнаружили, что им в удел достались нищета и голод, а их ряды выкошены войной и болезнями.

Руководителями восстания 1895 года, находившимися во власти этой величественной идеи, горящими непоколебимой решимостью, были люди, пережившие войну 1868–1878 годов, – братья Масео, Гомес, Гарсия. Их признанным вождем был старый вояка Гомес, под чьим руководством они три года отражали испанские атаки. В конце войны число противостоящих им испанских солдат превышало сто тысяч. Испания направила на Кубу своих лучших военачальников, цвет своего воинства; многие тысячи испанцев полегли, сражаясь за дело деспотизма против дела свободы. Главнокомандующим с обширными полномочиями назначили грозного генерала Кампоса, «миротворца» прошлой войны, однако, даже располагая стотысячным войком, он ничего не достиг, а когда военные расходы превысили шестьдесят миллионов долларов, его отозвали на родину, заменив печально известным генералом Вейлером.

Что бы ни вменялось в вину генералу Кампосу, он, по крайней мере, отличался некоторой человечностью, чего совсем не скажешь о его преемнике. Санхонский договор не соблюдался не по его вине, а в силу вероломства испанского правительства. На родине его даже обвиняли в том, что он скорее потворствовал бунтовщикам, чем добросовестно сражался против них. Однако ничего подобного этим обвинениям нельзя возвести на бесчеловечного Вейлера, который сразу же повел войну на уничтожение, опустошил страну и совершил столько различных зверств, что его имени навеки суждено возбуждать отвращение у последующих поколений. Не в состоянии справиться с повстанцами в честном бою, губернатор Вейлер ввел в обычай массовые избиения островитян: слухи о бессмысленном истреблении человеческой жизни приводили в трепет все цивилизованное человечество. Хотя в его пользовании находились обширные ресурсы родины, хотя под его началом стояла армия, четырехкратно превосходившая объединенные силы повстанцев, хотя он мог призвать на помощь великолепный военно-морской флот страны, ему никак не удавалось справиться с голодными, оборванными, полуголыми патриотами, воевавшими за свою жизнь и свободы.

Когда повстанцы попадали в плен, что случалось нечасто, с ними обращались, как с бандитами, и под конец предавали унизительной смерти. Впрочем, не в оправдание преступлений испанцев будет сказано, варварские методы врага переняли и сами восставшие. Едва ли есть извинение зверствам, совершенным с обеих сторон, так как и здесь и там использовались бесчестные способы ведения войны. Однако даже сознавая, что своим упорством они навлекают на себя верную смерть, повстанцы прилагают все усилия, чтобы загнать испанцев в города и поселки, и это им в основном удается.

Дворец губернатора в Гаване

Генерал Вейлер разделил остров на округа, и во всю его длину от северного побережья до южного велел построить цепь примитивных укреплений, называвшихся troche, каждое их которых охраняли его солдаты. Однако повстанцы часто прорывались сквозь trochas, а однажды предприняли рейд через весь остров, пройдя от провинции Сантьяго на востоке до провинции Пинар-дель-Рио на крайнем западе. Весной 1896 года задрожала от страха и сама Гавана: орды туземцев расположились лагерем вокруг столицы в непосредственной близости от ее фортов. Доблестный Антонио Масео совершает набеги на окрестности Гаваны и разоряет провинцию Пинар-дель-Рио, но его убивает предатель, и непосредственная угроза городу исчезает. Впрочем, опасность того, что столица и другие укрепленные города – Матансас, Сьенфуэгос и Сантьяго – подвергнутся нападению и будут захвачены, едва ли когда существовала в действительности: у повстанцев нет пушек, они ощущают нехватку боеприпасов, их сил недостаточно для победы над испанцами и для взятия крепостей. Они укрываются в неприступных горных твердынях и ведут партизанскую борьбу: без предупреждения, неожиданно нападают на врага, захватывают его склады и обозы с боеприпасами, устраивают диверсии на железных дорогах, взрывают железнодорожные мосты, поджигают неохраняемые плантации, уничтожают посевы табака и сахарного тростника. То, что не удается уничтожить повстанцам, захватывает генерал Вейлер. Его тактика – это тактика разрушения и истребления, призванная превратить прекрасный, плодороднейший остров, испокон веку известный как «жемчужина Антил», в безлюдную пустыню. Поэтому он издает указ о «реконцентрации», по которому все жители сельских округов обязаны сосредоточиться в городах и пригородах, тогда как их хозяйства и сады подлежат уничтожению. Это задумано для того, чтобы лишить повстанцев, что свободно бродят вне городов и живут за счет благосклонных к ним земледельцев, какого-либо притока продовольствия и припасов. Тактика бесчеловечная, но придумал ее не Вейлер, так как испанцы прибегали к ней и прежде. Правда, было это в те времена, когда цивилизованность не почиталась так высоко, как нынче, да и весь военный мир с тех пор эту тактику отверг и осуждает ее творцов.

Ни словом сказать, ни пером описать те страдания, те ужасные жестокости, которые пришлось испытать reconcentrados (как называли несчастных жертв Вейлерова указа), когда они все же собирались в городах, где за ними могут присматривать солдаты тирана. Хотя людей согнали по его приказу и против их воли, заставив бросить дома и хозяйства, а с ними и все средства к жизни, их оставили погибать голодной смертью, и никто даже пальцем не пошевелил, чтобы им помочь. Умирали от голода на улице, как собаки, – сначала десятками, потом сотнями, а под конец тысячами. Отцы семейства становились свидетелями предсмертных мук собственных детей, но были бессильны им помочь. На руках у матерей медленно угасали младенцы, а сами бедняжки невыносимо страдали от болезней, вызванных их состоянием. Сгинули все – один за другим, семья за семьей, деревня за деревней… Что до Вейлера, то он наконец убедился в действенности своей тактики и предвкушал скорую победу над повстанцами: уж если их порох и пули не берут, так пускай сдохнут с голоду!

Титульный лист книги «Зерцало испанской тирании»

Однако пока зачинщик всех бед радовался чужому горю, у его солдат никак не получалось одолеть бесстрашных повстанцев. Те скрывались в пещерах и болотах, они исхудали и обессилели от голода, но их решимость стоять насмерть оставалась неизменной.

В меру своих возможностей испанцы пытались ввести мир в заблуждение о том, что творилось на Кубе. Они утаивали известия, трубили о мифических победах, расписывали несуществующие зверства повстанцев… В самой Испании королева-мать пеклась только о том, как бы ее малолетнему сыну удержаться на троне, а испанский народ, приученный к жестокости собственным прошлым и современной традицией боя быков, народ страны, которую кубинцам предлагали почитать как свою благодетельницу, безразлично взирал на беспримерные страдания мятежного населения колонии. Однако остальной мир наконец возмутился.

«Это не война, это бойня; надо прекратить зверства!» – слышалось отовсюду. Тем не менее у человеколюбивых устремлений, даже если они охватывают весь мир и повсеместно встречают поддержку, поначалу не было поборника. Проходили недели и месяцы, а reconcentrados, брошенные на произвол судьбы, презираемые своими мучителями, по всей видимости, забытые ближними, продолжали умирать, словно дикие звери. Однако из соседней страны, отделенной от острова только проливом шириной в сотню миль, к ним протягивались руки друзей, у которых сердце кровью обливалось от сострадания их мукам (хотя поневоле, втуне). Сто миль! Всего несколько часов плавания – и вот он, берег страны, приверженной защите прав человека и исправлению людских несправедливостей. Почему же тогда она не вмешалась, не остановила беду, пока не поздно?

Действительно, почему? Почему Англия, Россия или Германия не остановили руку турецкого убийцы, перерезавшего горло беззащитным армянам? Или руку мусульманина, избивавшего христиан на Крите?

Потому что международная дипломатия признает, что страны и государства вправе поступать с непослушными подданными как заблагорассудится. Начинают ли государства войну, чтобы действительно победить зло? Как бы не так! Сражаются из-за сущих пустяков, вроде «оскорбленной чести» нации, – именно этот предлог ускорил начало конфликта между Францией и Германией в 1870 году. Но редко кто вспоминает про оскорбленный народ!

И вот настает время, когда соседи Кубы в Соединенных Штатах уже не могут пропускать мимо ушей вопли страждущего человечества, раздающиеся вблизи их собственных берегов. Верно, что народ Соединенных Штатов никогда не скрывал симпатий к кубинцам и что кубинская хунта нашла прибежище в Нью-Йорке, откуда повстанцам посылались припасы и где планировалось проведение экспедиций им в помощь. В то же время, в соответствии с международной практикой, правительство Соединенных Штатов прилагало все усилия, чтобы расстроить планы хунты и соблюсти нейтралитет. Ведь повстанцы не имели статуса воюющей стороны, а это означало, что другие государства не признают справедливости их дела, тогда как государство, с которым они сражаются, рассматривает их как бунтовщиков, восставших против законной власти. Американцы попали в очень щекотливое положение: с одной стороны, их помыслы всецело на стороне кубинских повстанцев, но с другой – они привержены соблюдению законов и вынуждены воздерживаться от оказания им содействия по линии правительства!

В течение ряда лет, в правление двух, а то и трех президентов, большинство газет страны призывает Конгресс предоставить кубинцам права воюющей стороны, которыми будет определен их воинский статус и в известном смысле узаконены их действия. В конце концов поднимается такой шум, что Конгресс уже не может пренебрегать ясно выраженной волей народа Соединенных Штатов… Впрочем, сомнительно, дошло ли бы дело до решительных действий, не случись одно происшествие, потрясшее нацию до самых ее глубин.

Положение дел в Гаване принимает настолько тревожный оборот, что генеральный консул Соединенных Штатов просит прислать военный корабль для защиты находящихся в городе американцев. Сказано – сделано. В порт Гаваны с дружественным визитом заходит броненосец «Мэн», один из лучших кораблей военно-морского флота США. С тех пор доказано, что обстоятельства не требовали его присутствия, но в любом случае американцы имели полное право его послать. По приходе ему оказывают все положенные почести; испанский начальник порта указывает причальную тумбу, где можно пришвартоваться. Но 15 февраля 1898 года на корабле происходит мощный взрыв и он идет ко дну со всей командой в двести шестьдесят душ.

Это подлое деяние всколыхнуло всю страну; содрогнувшись от ужаса, народ немедленно стал взывать об отмщении. Однако возобладали трезвые суждения. По приказу президента была создана следственная комиссия. Дознание занимает несколько недель; все это время американское общество ожидает результатов с великолепной выдержкой, но в нем растет непреклонная воля покарать истинных виновников злодеяния. Наконец опубликовано официальное сообщение, в котором говорится, что причиной гибели броненосца «Мэн» и его доблестной команды послужил наружный взрыв, причиненный, как полагают, подводной миной!

Но чтобы потопить огромный броненосец, нужна мина соответствующего размера и мощности; одиночке такую установить не под силу. Всем сразу приходит на ум, что виновником преступления, а то и его фактическим исполнителем, является правительство Испании, приказавшее украдкой заминировать гаванский порт. Но президент Мак-Кинли отказывается предпринимать поспешные действия, хотя убеждения подобного рода овладевают даже теми, кто ранее упорно не желал поверить в преступность Испании. Он решает воспользовался полномочиями, которыми его наделил Конгресс, только 20 апреля, когда, по его признанию, им были «исчерпаны все возможности урегулирования нетерпимого состояния дел у наших границ». Мак-Кинли отдает приказ о вторжении на Кубу с использованием сухопутных и военно-морских сил Соединенных Штатов, и предъявляет Испании ультиматум. В нем он благоразумно трактует подрыв броненосца «Мэн» как несчастный, хотя и весьма прискорбный случай, который, однако, является убедительным свидетельством того, что на Кубе существует «нетерпимое положение вещей, острота коего дает Соединенным Штатам все основания для вмешательства».