«Дочь королей: будь я мужчиной, я пошла бы на мою столицу!» – негодующе восклицает Изабелла, когда ей сообщают ужасное известие о разгроме королевской армии. Однако вместо того чтобы воевать, она спасается бегством, предоставив победившим революционерам потрудиться над созданием нового правительства взамен того, что они свергли. Повсюду царят недоверие и подозрительность, а те, кто провозгласил pronunciamento[20], никак не могут решить, какое государственное устройство предпочтительнее: демократическая монархия, конституционная монархия или республика. Впрочем, на время междуцарствия в образовавшуюся брешь шагнул патриот Серрано. Но неблагодарное это дело – быть председателем временного правительства, даже если тебе помогают такие высокоодаренные личности, как Прим (военный министр), Топете (морской министр), Сорилья (министр торговли), Фигуэрола (министр финансов), Ортис (министр юстиции), Лопес де Айала (министр колоний) и Сагаста (министр внутренних дел).
Сеньор Сагаста
На следующий год все они с радостью уходят в отставку и как один выступают в поддержку конституции, обеспечивающей восстановление конституционной монархии.
Конституционная монархия весьма привлекательна… как идея. Пока Серрано правит в качестве «регента на время междуцарствия», местоблюстители испанского трона «побираются по всей Европе» в поисках особ королевской крови, способных его занять. Генерал Прим настаивает на кандидатуре принца Леопольда Гогенцоллерна, родича короля Вильгельма Прусского, но это заставляет насторожиться императора Наполеона III. Хотя принц немедленно снимает свою кандидатуру, французский император требует у Пруссии гарантий того, что впредь она никогда не поддержит его притязаний. Король Вильгельм отказывается, и Наполеон использует его отказ в качестве предлога для объявления Пруссии войны, которая имеет катастрофические последствия для империи и Франции.
Кроме того, обсуждаются кандидатуры зятя Изабеллы герцога Монпансье и Фердинанда Португальского, но обе отвергаются по политическим причинам. Принять корону отказывается даже старый богатырь Эспартеро, который тем самым доказывает, что он мудрее того лица, на чью голову ее в конечном счете возлагают. Мы имеем в виду дона Амадея герцога Аосту, второго сына итальянского короля Виктора Эммануила.
О приеме, который ему оказали, можно судить хотя бы по тому, что в декабре 1870 года от руки наемного убийцы погибает Прим. Тем не менее через несколько дней, 2 января 1871 года, происходит его коронация, и он с жаром принимается за исполнение обязанностей внезапно доставшегося ему королевского сана. Через два года, пережив несколько покушений на свою жизнь, осыпаемый бесчисленными оскорблениями, он приходит к выводу, что современная Испания во многом отличается от той страны, которая в восемнадцатом столетии призвала на царство чужеземного государя. Глубоко уязвленный, он отрекается от престола.
Потерпев неудачу с монархией, испанцы обращают взоры в сторону республики. Как-никак республиканское устройство – это идеал, к которому они стремились все эти беспросветные, беспокойные и бестолковые годы. Но они не принимают в расчет свое собственное врожденное благоговение перед особой короля, их собственное суеверное преклонение перед священностью королевского сана… «Республике» уготован тернистый путь сперва под руководством «президента исполнительной ветви власти» сеньора Пи и Маргалла, а под конец во главе с великим юристом, оратором и патриотом Эмилио Кастеларом.
Королеву Кристину во времена ее регентства донимали раздоры между так называемыми либералами. Разбившись на две партии – moderados[21] и progresistas[22] – они препятствуют местоблюстительнице престола в осуществлении каких бы то ни было мер, направленных на улучшение жизни народа.
Но вот водворяется республика, и что же мы видим? Ее сразу начинают раздирать склоки между теми самыми «патриотами», которым полагалось бы служить ей не за страх, а за совесть. Их республику назовешь таковой разве что по недоразумению: ее предназначение только в том, чтобы стать мостом, по которому на престол из ссылки вернется очередной король.
Встреча Наполеона III с Бисмарком
Уже испуская дух, смертельно раненный неизвестными убийцами Прим шепчет на ухо другу: «Я умираю, но скоро придет король!»
Король пришел… и ушел. Установился «республиканский» строй… и был свергнут в ходе государственного переворота января 1874 года. Восторжествовало военное сословие, правительство возглавили армейские офицеры. Они подавили анархию и остановили гражданскую войну за неотъемлемое право престолонаследия «по мужской линии», которую затеял очередной «дон Карлос», поддержанный баскскими сторонниками. Из всего этого сам собой напрашивался вывод, что Испания, как и Мексика, нуждается в железной руке военного диктатора, который наставил бы ее на путь процветания и прогресса.
В диктаторы годился Серрано, но даже если у него и были такие намерения, они не смогли осуществиться. Вскоре он уходит в отставку и высказывается в пользу некоего лица, объявившего себя «первейшим республиканцем на всю Европу». Это не кто иной, как семнадцатилетний сын изгнанницы Изабеллы. Его находят власти предержащие и предлагают ему корону. Им не терпится, чтобы трон предков снова занял Бурбон.
Теперь испанцы могут быть спокойны: разве не прошли они до конца дорогой республиканского строя и не убедились в его никчемности? Разве не испробовали они власти чужеземца и не уверились, что он совсем не тот, кто им надобен? И вот свершилось! Наконец у них повелитель из своих! Пусть в его жилах течет кровь растленной Изабеллы, но тот, кого считают его отцом, – милейший человек, и таков же новый король, которого в январе 1875 года венчают на царство в Мадриде.
От предков Альфонс XII унаследовал все свои изъяны и особенности натуры. Говорят, что врожденными хворями вызвана даже его безвременная смерть, наступившая менее чем одиннадцать лет после коронации. Однако в меру сил он, как и намеревался, честно трудится ради того, чтобы Испания снова зажила в мире и достатке. Давно ли народ на улицах кричал: «Долой Бурбонов!» Однако не проходит и шести лет, как на троне опять восседает Бурбон. Альфонс не может забыть ни своей родословной, ни обид, нанесенных его матери Изабелле де Бурбон. И все же его правление приближается к тому идеалу, которого так долго жаждет народ. Когда нужно, ему на помощь приходят способные министры: сначала генерал Мартинес Кампос, затем Кановас дель Кастильо, потом либерал сеньор Сагаста. Однако несмотря на все изменения в обстановке, он не утрачивает благосклонности подданных, пусть даже на его жизнь трижды покушаются наемные убийцы.
Как ни старались имперские свахи женить Альфонса на принцессе из одного из царствующих домов Европы, он заупрямился и выбрал себе жену самостоятельно. Ею стала его двоюродная сестра Мария де лас Мерседес, дочь герцога Монпансье. Шесть месяцев спустя королевский брак по любви расторгла смерть.
Королям подобает вступать в брак, но не пристало скорбеть о мертвых. Через шесть месяцев он заключает новый брачный союз с племянницей Австрийского императора эрцгерцогиней Марией Кристиной, которая, как говорят, настолько опечалилась, когда узнала о первом браке Альфонса, что ненадолго ушла в монастырь. У супругов рождается девочка (ей дают имя Мерседес в честь прежней королевы), потом еще дочь, а наследника по мужской линии все нет как нет. Долго ли, коротко ли, наступает день 25 ноября 1885 года, когда король оставляет сей мир. Умер ли он оттого, что, как иногда утверждают, предавался излишествам или причиной был благородный порыв, под влиянием которого он посетил объятые холерой области королевства, – народу Испании не так уж и важно. Народ искренне скорбит о молодом отважном короле, угасшем в расцвете молодости, не успев осуществить своих великих начинаний.
Эскориал
Для упокоения усопшего впервые за пятьдесят лет с кончины Фердинанда VII распечатываются подземелья Эскориала. Когда к воротам дворца прибывает похоронная процессия, изнутри слышится голос привратника, который по старинному обычаю вопрошает: «Кто тот муж, что желает вступить в сии пределы?» На вопрос отзывается слуга короля: «Это Альфонс XII», – после чего ворота распахиваются. Но даже это не означает еще официального признания смерти монарха. Гофмейстеру двора надлежит приподнять с его лица покров из золотой парчи и три раза воззвать: «Сеньор, сеньор, сеньор!» Не дождавшись ответа, он торжественно возвещает: «Его Величество не отзывается: тогда и на самом деле король умер!»
Да, король умер. Трон унаследовала его старшая дочь принцесса Астурийская Мерседес, вместо которой до ее совершеннолетия правила королева-мать. Итак, в седьмой раз за последние пятьсот лет на троне Испании утверждается малолетний наследник. Первым из них, насколько мы знаем, был Фердинанд IV, живший в начале четырнадцатого столетия. Он умер еще молодым, а наследником стал его младенец-сын Альфонс VI. В конце того же века правил другой малолетний король, звавшийся Генрихом III (1390–1406), а после него Иоанн VI (1406–1454). В 1676 году в возрасте четырнадцати лет на престол вступает Карл II, а в 1833 – трехлетняя Изабелла. Малолетние короли и королевы, грудные младенцы, кому троном служат колени кормилицы, беззастенчивые регенты и регентши, правившие до тех пор, пока те не достигали совершеннолетия… Все это, похоже, стало проклятием Испании!
Однако маленькая Мерседес пробыла королевой совсем недолго. Через шесть месяцев после кончины Альфонса XII королева разрешается от бремени сыном, который и наследует трон под именем Альфонса XIII (впрочем, сам малыш об этом ничего не знает, а непонятные почести только нагоняют на него страху). За последние пятьсот лет он восьмой монарх-дитя, правящий Испанией из детской. Может статься, что и последний, так как с возрастом народам, как и обычным людям, свойственно становиться мудрее. Впрочем, нет правил без исключений, и похоже, испанцы и есть такое исключение… при полном отсутствии всяких правил!
Но мы все же не можем сдержать восхищения при воспоминании об одном проявлении рыцарского духа, каким бы нелепым оно ни показалось обладателю более трезвого рассудка. Когда бесстрашному оратору и государственному деятелю Эмилио Кастелару намекнули, что-де приспел удобный случай для восстановления республики, тот в своем ответе выразил чувство, которое, наверно, владело всем испанским народом: «Мы, – сказал он, – с женщинами и детьми не воюем!» Конечно, это безрассудство, сентиментальщина. Ведь если бы народ проявил достаточно мужества и сказал так: «Да, мы не хотим воевать с этой женщиной и с ее ребенком, только пусть дитя до поры до времени посидит в сторонке, пока мы не увидим, на что он горазд», – разве не было бы это менее жестоко по отношению и к матери и к ребенку и не сделало бы чести нации, желающей идти в ногу с прогрессом?