Гранада, последний оплот мавров в Испании, столица роскошной Андалусии, которая с тех пор зовется у испанцев «Землей Пресвятой Богородицы», была, наконец, обложена кастильской ратью. Тщетно сверкали с atalayas (сторожевых башен) на вершинах окрестных гор сигнальные огни: теперь ни с побережья, ни с гор, ни из Африки к осажденному городу уже не пробиться никакой подмоге. А он лежал, словно восточная драгоценность, словно «алмаз в изумрудной оправе» на раскинувшейся у его ног зеленой vega, убранной рощами олив, играющей серебром прозрачных потоков, на фоне скалистых гор, чьи снежные вершины то сверкали в лучах солнца, то отражали задумчивый свет луны.
Альгамбра, Гранада
В этом прекрасном городе мавры прожили последние двести пятьдесят лет. Его падение ускорило соперничество между двумя родами, или, лучше сказать, двумя партиями, существовавшими у мавров. Из двух родов – Абенсеррахов и Сегри – первый отличался наибольшим благородством, наибольшей человечностью, наибольшей приязнью к испанцам. По преданию, они происходили от древних королей Аравии. Их соперники, свирепые Сегри, были родом из Африки. Они бешено ненавидели христиан и унаследовали все до единой черточки дикого нрава бедуинов пустыни. За несколько лет до появления христиан на vega Сегри устроили избиение Абенсеррахов и обезглавили цвет их благородного воинства. Говорят, фонтан в одном из залов Альгамбры, который до сих пор носит имя Абенсеррахов, был до краев полон их кровью.
Сегри победили, но потуги расправиться с внутренним врагом настолько подточили их силы, что они поневоле помогли ненавистным христианским супостатам добиться окончательной победы. Фердинанд и его армия пришли в пору весеннего цветения, когда роскошная vega пестрела цветами, а в природе царила радость новой жизни. «Он пробудет здесь лето и уйдет осенью, когда польют холодные зимние дожди, – сказали мавры. – Продержимся до зимы, – продержимся и еще год, а там, глядишь, подоспеет подмога из Африки или с Востока».
Но весна сменилась долгим, раскаленным летом, а кастильское войско не снималось с лагеря. Наступила осень, и опять никаких признаков отхода. Напротив, вместо целого города палаток, белыми пятнами испещрявшего равнину, поднялся каменный город Санта-Фе, который просуществовал до нашего времени. Его и по сей день можно видеть там, где некогда стояли лагерем христиане.
Вот когда мавры действительно отчаялись получить помощь. Прежде у Фердинанда было заведено уходить на зиму в столицу своего государства, а воевать только летом. В тот год мавры не сеяли и не жали, съестные припасы подходили к концу, перед ними во весь рост вставал призрак голодной смерти. Бдительные христиане перехватывали cavalgadas[9] с провиантом, которые посылали дружественные вожди. Положение осажденных становилось все более нестерпимым. И все же за время осады не обошлось без происшествий поразительного свойства, без славных рыцарских подвигов. После того как в лагерь прибыла Изабелла, пылкие кавалеры наперебой соревновались друг с другом в удальстве, – кто кого перещеголяет. Однако поединки обычно выигрывали мавры, и Фердинанду пришлось их запретить.
Впрочем, высоко между башнями церкви, впоследствии построенной в Санта-Фе, можно увидеть мраморное изваяние головы мавра, напоминающее нам о наиболее известной из этих схваток. Самым драчливым и дерзким рыцарем у мавров был Ярфе Мусульманин, который однажды столь высоко занесся в своей дерзости, что прискакал на коне в лагерь христиан и метнул копье в шатер королевы. В отместку некий испанский caballero, увидев как-то раз, что ворота Гранады охраняются спустя рукава, проехал мимо часовых в город до дверей большой мечети и кинжалом пригвоздил к ним дощечку с молитвой «Аве Мария». Затем он поворотил коня, поскакал по улице, на которой теперь толпились изумленные и разгневанные мавры, и чудом вырвался за ворота, выкрикивая на скаку, что вызывает на бой всех своих врагов.
Мавры обезумели от ярости, увидев символ христианской веры на дверях священной мечети. На следующий день великан Ярфе привязал дощечку к хвосту своего коня и протащил ее несколько раз по пыли на виду у всего испанского войска. Таких оскорблений не прощают. Пока он вопил, что пускай-де любой из рыцарей выходит сразиться с ним на поединке, Фердинанда засыпали просьбами разрешить схватку. Скрепя сердце, он дал согласие молодому горячему кастильцу по имени Гарсилассо де ла Вега, который преклонил колена у ног любимой королевы, и, облачившись в доспехи, поскакал на бой с мавром. Противник сперва отнесся к нему с презреньем, ибо сам почти вдвое превосходил его телесной мощью, да и коня имел получше, чем у испанца. Но чего Гарсилассо недоставало по части телосложения, то с лихвой искупала сила духа. На виду у христианского войска и высыпавших на стены мавров, он схватился с неверным в смертельном бою, умертвил его и, отрубив голову, доставил ее к шатру Изабеллы.
Сегодня место поединка отмечено большим каменным крестом, над которым раскинут навес, а между башнями церкви Санта-Фе до сих пор покоится мраморная голова Ярфе Мавра. По ту сторону vega в Субие также возвышается несколько больших каменных крестов в память о том дне, когда королева едва избежала пленения маврами. Еще одним напоминанием о достопамятной осаде Гранады служит мемориальная часовня на берегу реки Ксенил, которая стоит на том самом месте, где Боабдил эль-Чико вручил победителям ключи от столицы, ибо, как мы знаем, Гранада все же сдалась – сдалась скорее от голода, чем после успешного штурма, скорее превосходящим силам противника, нежели по причине их ратных подвигов.
Второго января 1492 года король мавров с небольшой свитой покинул укрепленный дворец на Альгамбрском холме и предстал перед кастильскими монархами на правом берегу реки Ксенил. “El Rey Chico”, – «королек», – добровольно отдал то, за что его более напористые предки, в частности отец, дрались бы до последнего вздоха. Власть ему больше не принадлежала, а ее символы он передал Фердинанду с такими словами:
«Сии ключи, о король, – твои, ибо так повелел Аллах; пользуйся победой с милосердием, а властью с умеренностью». Свой уход «королек» разыграл более умело, чем давеча действовал на театре войны. Впрочем, он и ушел не как пристало воину, а скорее по-женски. В пределах видимости зубчатых стен Гранады окружающие равнину горы расступаются, образуя проход. Здесь, как рассказывают, Боабдил остановился, чтобы в последний раз взглянуть на прекрасный город, который он столь постыдно покинул в беде, и вдруг разрыдался при мысли о своих несчастьях. Мать выбранила его словами: «Как же, плачешь словно баба о том, чего не сумел защитить, как мужчина!» Место этого происшествия до сих пор известно как El ultimo suspiro del Moro или «последний вздох мавра».
Последний вздох Мавра
Однако свой последний вздох он испустил отнюдь не там. Ему довелось прожить еще много лет и стать свидетелем расчленения государства и рассеяния народа. Умер он в заморской стране на службе у короля Марокко. В акте о капитуляции оговаривалось, что Боабдил и его подданные становятся вассалами кастильских монархов, что отправление религиозных обрядов маврами находится под защитой короны, что ими будут управлять их собственные кади, что они на три года освобождаются от уплаты дани и что всем, кто в течение этого срока захочет переселиться в Африку, следует обеспечить бесплатный перевоз. Боабдил получил в дар земли в Альпуксаррских горах и поначалу мирно жил там в уединенной долине. Однако по причине то ли предательства, то ли неуместного рвения собственного визиря, он продал свои владения в Испании и перебрался в Африку, где в алжирском городе Тлемсен путешественники могут увидеть гробницу, в которой, как говорят, он похоронен.