Посреди ночи доктора Бураха разбудил настойчивый стук в дверь.
Врач выглянул из-под одеяла. Веки его приподнялись с трудом, но внутри доктор уже насторожился. Просыпался он быстро, как и засыпал.
Судно сильно качало. Сильнее, чем в прибрежных водах. Каюта ходила ходуном. Пустые ёмкости, которые доктор перед сном расставил по столику с целью освободить место в ручной клади, позвякивали.
Стук не повторился, и Бурах предположил, что кто-нибудь из экипажа разместил в коридоре поклажу, просто упавшую от качки. Судя по звуку, неизвестный груз упал близко к двери, возможно вплотную, и мог перегородить проход. Пришлось всё же покидать уютную койку.
В коридоре вместо груза доктора ожидал субъект. Нечёсаные патлы, грубоватая одежда. Лоб, нависающий над лицом будто балкон, и тяжёлый взгляд из-под него. Вся кожа – в серых пятнах, проплешинах.
– Доброй ночи. Вы пришли ограбить и убить меня? – Бураху почему-то вспомнились вчерашние глупые разговоры с Джимми.
Незнакомец не развеселился.
– Очень смешно. Перед инструктажем вы долго ковырялись во всяких докторских пробирках. Вы точно врач. Ну или алкаш, хранящий выпивку в медицинской посуде, но это вряд ли. Мне нужна помощь врача.
– Послушайте, гражданин, – Бурах зевнул, не сочтя нужным в текущей ситуации прикрываться ладонью, – во-первых, вы не представились, а это невежливо. Во-вторых, неужели ваша проблема не может подождать до утра? Не похоже, чтобы у вас было нечто срочное…
– Срочнее некуда. Я Стирнер, и у меня за стеной всю ночь орёт ребёнок. А до утра мне хотелось бы хоть немного поспать. Так что либо меняемся каютами, либо утихомирьте его.
– Думаете, малышу нездоровится? – Бурах потёр кулаком глаз. – Но… Вы поймите, у врачей есть специальности. Лично мои познания в педиатрии довольно поверхностны…
– Мне нет дела до педиатрии. Мне нужно, чтобы вы выключили эту живую сирену. Можете хоть снотворное ему вколоть. Или мне шприц дайте – я сам вколю.
– Снотворное – грудничку?! Да вы ненормальный!
Вот тут посетитель развеселился. Возмущение Бураха вызвало у него усмешку.
– А то, что грудничок орёт часы напролёт, нормально?
Доктор вздохнул. Позади его ждала мягкая койка. Корпус «Императрицы» хорошо удерживал тепло. Закутаться бы с головой в тонкую ткань, погрузиться обратно в сон. Под качку всегда так приятно засыпать…
– Ведите, Стирнер.
Женщина – та самая, которую они вчера видели на лодке, – поначалу отказалась открывать. Малыш действительно ревел оглушительно, а шумные всхлипы матери только дополняли какофонию. Стирнер нехотя признался, что успел накричать на пассажирку через дверь, прежде чем пойти к доктору.
Бураху пришлось припомнить навык увещевания нервных пациентов. Наконец, после клятвенных заверений, что Стирнер останется в коридоре, дверь приоткрыли.
Мать, совсем убитая, уже даже не пыталась успокаивать дитя и качать его, как вечером на берегу. После бессонной ночи сил у неё хватало разве что на всхлипы. Доктор без всякого сопротивления смог изъять младенца и приступить к осмотру.
Тут-то и начали сбываться опасения судового врача. Тщательный осмотр не помог ему выявить никаких очевидных симптомов. Малышу, несомненно, было очень плохо. Но он не покалечился. Не отравился, иначе бы бедняжку корчило от желудочной судороги. А точнее… Бурах медленно втянул воздух носом.
«Здесь может быть всё что угодно. Организм младенца – тончайшая машина, выходит из строя от любой мелочи. Эх, и почему на моём месте не славный коллега Ремизов? Тот быстро смекнул бы, в чём дело. Я судовой врач, а младенцев в плавание не берут. Хотя…»
Внезапная догадка, до боли очевидная, но оттого не менее абсурдная, заставила доктора поднять голову и посмотреть матери в глаза.
– Скажите, когда он в последний раз ел?
– Вчера утром, – скорее прошмыгала, чем пробормотала женщина.
Доктор Бурах уже второй раз за ночь подумал, что судьба занесла его в плавучий дурдом.
– Новорождённые должны получать молоко четыре раза в сутки! Немедленно покормите его!.. Как только мы выйдем, разумеется.
– Я не могу! – Беженка в отчаянии вцепилась себе в голову. – Молоко в чемодане, а его забрали в грузовой трюм. Думала, он до утра дотерпит. Не… дотерпит?
В огромных глазах горемычной блестели слёзы.
Бурах всё понял.
– Вы ему не родная мать, да?
Ответа не последовало, да он уже и не требовался. Снаружи пятнистый ковырял ногтем в зубах. Он хмыкнул, когда доктор изложил ему в двух словах проблему.
– Пусть опишет, как этот её чемодан с молоком выглядит, и ждёт. Никому, кроме нас, не открывать. Поняла, кормилица?!
Получив необходимую информацию, Стирнер удалился с такой скоростью, что Бураху удалось нагнать его лишь у выхода из надстройки.
Межконтинентальное море ворочалось. Чёрная масса за бортом кишела до горизонта белой рябью. Стихия медленно, но настойчиво пихала «Императрицу Эгелию» то справа, то слева. Над фальшбортом склонились размытые силуэты – морская болезнь уже в первую ночь схватила за живот самых уязвимых. Ещё одна тень шла с мостика, и Стирнер застыл, положив руку Бураху на плечо, пока член экипажа не спустился на нижнюю палубу.
– Полагаю, мы сможем попасть в грузовой трюм, если найдём такую же славную лесенку ближе к корме.
– Вы ведь помните, что нам запретили его посещать? На входе может стоять часовой. Аг… мой капитан поставил бы.
– Оттого я и рад, что нас двое. Два джентльмена тёмной ночью спешат на помощь даме… что может быть благородней, хе-хе-хе?
Они уже шли вдоль фальшборта, и доктор Бурах поразился тому, как бесшумно движется пятнистый. Он сам всегда считал, что ходит очень тихо, но по сравнению с этим ночным нетопырём в человеческом обличье его тело издавало просто массу всяческих звуков.
– Мне не хотелось бы драться с командой, любезнейший. Нам предстоит долгий путь вместе…
– Может, и не придётся… – Стирнер замер у поворота, снизил голос до шёпота. Выглянул краем глаза. – Если сможете его уболтать, док. А то из меня переговорщик, как видите, никудышный.
Матрос, стоявший на страже, прогонять ночных скитальцев не стал, но пропускать кого-либо в трюм наотрез отказался. Доктор Бурах пустил в ход всё своё красноречие, и всё оно оказалось бессильно. Дежурный не сочувствовал страданиям младенца, не поддавался на обещания никому не рассказывать и угрозы смерти ребёнка, что окажется на его совести. На все мольбы он отвечал односложно: «нет», «нет», «нет», и Бурах чувствовал, как нарастает отчаяние. Он уже видел похожие пустые лица у многих матросов, сходивших в порты с военных кораблей. Лица людей, чьё сознание палками заколотили куда-то глубоко в продолговатый мозг. Если перед ними стоял такой бывший флотский, не было смысла даже пытаться его уговаривать.
Когда врач опустил руки, Стирнер внезапно подобрался и рявкнул, глядя часовому за спину:
– Наконец-то, Шрайк! Режь его!
Матрос в ужасе обернулся, и Стирнер метнулся вперёд. Удар ребром ладони по шее лишил матроса сознания моментально. Пятнистый не то что не оставил охраннику ни секунды на сопротивление, даже не дал телу упасть на пол, подхватив его в воздухе и закинув на плечо.
– Положим в трюме упрямца. Надеюсь, дверь без замков. Замки вскрывать я не умею.
– Вряд ли. Зачем замки, если можно ставить на охрану матросов? – одними губами прошептал доктор Бурах.
После палубного холода картина ребёнка, вцепившегося в бутылочку обеими руками и громко причмокивающего, заставила Бураха разомлеть от каютного тепла. Напряжение словно осталось там, наверху, среди ворочающихся бурунов. Девушка, хоть всё ещё шмыгала, от вида насыщающегося дитя успокоилась настолько, что позволила и Стирнеру войти. Тот фыркал, ёжился, зевал, но делал всё это скорее для виду. Доктор видел, что его тоже слегка подморозило.
Что за человек помогал ему в этой молочной вылазке? Тот удар… Ладонь плешивого прилетела моряку точно в седативный нерв. Единственное место на шее, при сотрясении гарантированно вызывающее обморок… Нет, даже любители кабацких потасовок так не бьют. Нападению, совершённому Стирнером, подходило всего одно определение: профессионально. А значит, прямо сейчас рядом с ним стоял и насмешливо щурил глаза профессионал в насилии.
– Вижу, вы все коситесь на мою кожу, сударыня? У меня эти пятна с детства. В пять лет покрылся ими, да так и остался навсегда пятнистым. Скажите-ка, доктор, это ведь «генный недуг», да? Я в газетах читал, что такие недавно открыли. Которые не от микробов берутся, а в наследство приходят, от предков.
– Нет, вы неудачно переболели «детской пятнашкой». Чтобы не испортить кожу на всю жизнь, детям при ней вводят простую, распространённую вакцину. Она безвредна, и выписать её можно у любого аптекаря.
– Н-да, мне в пять было не до аптек. Ребёнком жить сложно, знаете ли, тело слабое. То есть… я мог вырасти и нормальным?
Стирнер несколько остолбенел. Информация от доктора, похоже, ошеломила его. Повисшее в комнате напряжение почувствовала и девушка. Стиснув одной рукой покрепче малыша, она приподняла вторую и, не без дрожи волнения, выгнула кисть, чтобы расстёгнуть пуговицу на рукаве.
– Проблемы с кожей – это нормально. Они у многих есть. С моей вот, например, что…
Материя блузки скользнула вниз, и Бурах забыл о причудах пятнистого попутчика. Почти вся тонкая рука была покрыта пиктограммами, выжженными прямо по телу. Здесь были и буквы, и узоры, и цветы, поражавшие и одновременно вызывавшие отвращение искусностью клеймения.
– Тебя клеймили? – Впервые за ночь из речи Стирнера пропали насмешливость с раздражением. – И… много… на тебе… такого?
– Везде, где тело под одеждой и на улице не видно. Те, что под лопатками, до сих пор по ночам болят… Господину было приятно, что он может разрисовать меня и я такой останусь навсегда. Зато он имя мне хорошее дал. Ромашка!
При последних словах беженка заулыбалась, хотя до этого бормотала, уткнув лицо в пол. Улыбка у Ромашки была нездоровая. Стирнера передёрнуло. Он буркнул что-то вроде: «Как хорошо, что я не лакей» – и вышел прочь. Доктор Бурах подсел к несчастной, крепко стиснув её ладони в своей. Робость его в общении с женщинами куда-то вся испарилась.
– Отчего вы не обратились в полицию? Или не сбежали хотя бы?
– Господин – Августейший, нельзя в полицию. А сбежать… Так я же сбежала, я же здесь.
По лицу Ромашки потекли слёзы.
Успокоить разрыдавшуюся бывшую служанку у Бураха не получалось, пока он не пообещал оставаться на связи и приглядывать, по мере своих скромных сил, за младенцем. Которого он на всякий случай перед уходом ещё раз осмотрел.
С сытым мальчиком всё было в порядке. Но, вернувшись к себе, доктор Бурах ещё долго ворочался с боку на бок. И ни мягкая койка, ни одеяло, ни качка заснуть ему уже не помогали.
– Наёмный убийца?
Шёл первый день с отплытия. Спуститься к утреннему завтраку смогли немногие из пассажиров. Самые стойкие, закрывшись в каютах, старались перетерпеть тошноту с зелёными лицами и крепко стиснутыми зубами. Матросы разносили таким борцам тазики, призывая их примкнуть к шеренгам, выстроившимся у фальшбортов, так как запасного постельного белья на «Императрице» было не то чтобы в избытке.
– Они там все у фальшбортов в итоге сейчас и перезнакомятся, а мы с вами, бывалые моряки, останемся в пролёте, – пожаловалась Агния. – Впрочем, уже хорошо, что наша «Эгелия» посреди ночи на какой-нибудь риф прибрежный не уселась. Вас что-то взволновало, доктор?
Бурах пересказал команде события минувшей ночи, а после поделился своими подозрениями в адрес персоны Стирнера.
– И вовсе не обязательно удивляться так шумно, Грэхем. Или вы ожидали встретить здесь одних герцогинь да епископов?
– Я удивлён не убийце на борту, а тому, как вы вообще это выяснили. Неужели он продемонстрировал вам своё «киллерское удостоверение»? Или шлёпнул кого? Нам уже искать по кораблю покойников?
– Ходит бесшумно, контролирует каждое собственное движение, бьёт превосходно, знает слабые места организма, много не болтает и притворяется более глупым и грубым, чем есть на самом деле. Очень хладнокровен: при виде той резьбы по живому впечатлился меньше меня, а я врач. Да, ещё рос в страшной бедности. Помнится, Грэхем, даже ваши друзья-бездомные могли достать прививку от «пятнашки».
Осушив одним махом стакан воды, Агния промокнула губы салфеткой:
– Ясно. Ну и пусть будет. Наёмный убийца? Да, пожалуйста! Что-то я теряю способность в принципе отличать нормальное от ненормального. Если предчувствия вас не обманывают, доктор Бурах, то хорошо, что он наёмный, а не маньяк. Не будет заказчика – не будет убийств. Эхх… – Морячка встала из-за стола, потянулась, прикрыв зевок ладонью. – Я отнесу посуду в камбуз, потом посмотрю, что с погодой и с океаном. Старпом, у меня есть для тебя задание. Ты должен разнюхать для меня, кто все эти люди. Все без исключения. С болтливыми болтай, за скромными и подозрительными просто наблюдай. Пробуй разные подходы. Задание от меня никому не выдавай и чрезмерного внимания к себе не привлекай. Желаю удачи.
Грэхем поперхнулся.
– Я старпом, а не агент Имперской разведки!
Агния приподняла бровь и пронзила старшего помощника взглядом.
– Всё сделаю.
– Вот славно, – улыбнулась черноволосая. – Доктор Бурах, вы поджали губы. Боитесь, что я опять что-то замыслила?
– Моё отношение ко всякого рода необдуманным авантюрам вам известно, – пожал плечами невозмутимый врач.
– Тогда не беспокойтесь. Это просто перестраховка. Чёрта с два я стану теперь полагаться на порядочность окружающих. После Предрассветного. Кто у нас на корабле власть? Рей Райли? Киллеры эти ваши секретные? Надо узнать заранее, какие они люди и чего от них ожидать. Чтоб, когда очередные Скинари с Бертандерами захотят нас поиметь, они уже не могли взять нас тёпленькими. Как там, на родине.
Торкнем проверял перила прогулочной палубы на прочность. Подходил к каждому и пытался оторвать. Исключённый за чрезмерную любознательность, «образцовый студент» мог бы ещё долго предаваться своей увлекательной забаве, если бы Джимми вдруг не завертел головой и не потянул знакомого за плечо.
– Смотри, смотри, вон она! Та, о ком я тебе говорил!
При виде юной особы, забравшейся на перила осматривать океанскую гладь в подзорную трубу, Торкнем свистнул дыркой в зубе и подошёл к ней вразвалочку.
– Сударыня Агния! Просветите, кто подал вам безумную идею выдавать себя за капитана дальнего плавания? Ведь это же абсурд!
Агния посмотрела на руки и ноги Торкнема.
– Я тебя сейчас для просветления стукну по голове. А когда ты поднимешься с палубы, то скажешь спасибо за то, что я не заехала тебе в висок и ты не отправился за борт добираться до Западного Континента вплавь. Или до Золотого Берега, может, мы уже к нему ближе подошли. Ночью надо будет посмотреть.
Торкнем крякнул. Зачем-то вытянув шею, он сунул своё лицо прямо к лицу Синими. То ли хотел припугнуть, то ли целоваться полез.
Агния не шелохнулась, а тип в соломенной шляпе почти сразу же отстранился.
– Да ладно. Чё, реально капитанша, что ли? Но в драке у тебя нет ни шанса! Нас двое!
– А с чего ты взял, что я буду на твоей стороне?
– Господи, Джимми, какой ты всё-таки бабник! Вы же с ней меньше суток знакомы, а ты уже под каблук лезешь?
Пока молодёжь прыгала друг вокруг друга, размахивая руками, Агния вернулась к изучению облачного фронта. С севера в верхних слоях атмосферы вытягивались «веретёна». Об изменениях ветра такой небосвод не говорил ничего, зато скорое резкое похолодание гарантировал с высокой вероятностью.
– Секундочку. Так получается, Агния правда разбирается в кораблях? И мы действительно пересекаем огромный океан на неприспособленном, утлом судёнышке? Боже мой, капитан, а что нам делать, если вдруг крушение?!
– Тонуть. – Агния нарочно не поворачивала голову на выгнанных студентов, делала вид, будто ей наплевать, хотя сама внимательно слушала.
Собственно, поскольку судном нынче управляет не она, гиперактивная парочка была сейчас, пожалуй, поважнее, чем погодные условия. Но поведение Торкнема подсказывало девушке, что инициативу в знакомстве лучше не проявлять. Пусть он проявит.
– Нет, подождите. Но вам же приходилось, наверное, терпеть крушение за время своих… э… плаваний? Вот что вы тогда делали?
– Если б были, утонула б.
Второй раз Торкнем не удержался от кряка.
– Знаешь, Джимми, раз тебе без каблука никак, бери лучше её, а не Дуньку свою рыжую.
Агнии пришлось вернуть подзорную трубу за пояс, ведь болтуны вцепились в неё мёртвой хваткой. А почему она сказала «посмотреть ночью»? Почему днём нельзя? А что за остров Туманный? Они его увидят? Сделают остановку? Агния отвечала поначалу нехотя, слегка раздражённо, будто её отвлекают от дела пустяками. Потом всё охотнее. Улыбалась. Не прошло и часа, как она обнаружила себя сидящей в тесном кружке новообретённых знакомых на шершавых досках у фальшборта. Редкая сильная волна докидывала брызги до её уха. Торкнем расспрашивал, почему двое человек экипажа таскаются за ней даже без корабля. Джимми перебивал его, делился своими впечатлениями от ночного блёва. Рассказывал, что видел рядом настоящего аристократа в коротком камзоле с серебряными пуговицами. Что и смотрел он на звёзды как-то возвышенно, по-знатному, и что его так в итоге и не вырвало.
– Дичь какая, правда? Аристократ – здесь, среди кухарок да рабочих!
– У нас в порту был отличный анекдот. Заходит как-то аристократ в трактир к морякам…
Себя саму, рассказывающую анекдот про аристократа в трактире, Агния видела словно со стороны. Странность какая. В Академии она бы уклонилась от знакомства с таким настырным, шумным, жуликоватым человечком. Отшутилась и ушла повторить ещё раз ходовые характеристики машин 5127–Д. В порту просто смылась. В крайнем случае пожаловалась отцу, если бы парень оказался слишком приставучим и надоедливым. Здесь же… Горло девушки лебединым пером щекотало непривычное ощущение. Теперь она должна разговаривать с каждым. Иметь дело с кем угодно.
«Забыть про комфорт и принципы. Мы со всяческими злодеями на одной планете сидим. На одном судне, почитай».
– Ну так что, Агния? Зачем тебе с собой эти двое? Я думал, команда капитану нужна для корабля.
Агния посмотрела дырозубому прямо в глаза и ответила, постаравшись вложить в свои слова максимум убеждения:
– Команда, Торкнем, нужна не только для корабля. И не только капитану. Она нужна вообще везде, всегда и всем. Как минимум, чтоб не превращаться в беженцев без будущего.
Безделье. Бичом для пассажиров «Императрицы Эгелии» стало безделье. Две недели и четыре дня бескрайних морских просторов. Без остановок в портах. Без нечаянных встреч с другими кораблями. Без возможности сойти с парохода хотя бы на несколько минут, размять ноги. Одни на плавучей тюрьме, застывшие в подвешенном состоянии между двумя континентами, без способов спастись от неизбежных тягостных размышлений.
Агния чувствовала, что ей было полегче, чем остальным эмигрантам. Помимо доктора и старпома, она смогла также закорешиться со студентиками. Торкнем, как оказалось, прихватил с собой в бега покерную колоду. Грэхем согласился одолжить им свой мешочек мелочи, и теперь они часы напролёт резались втроём на одной из палубных скамеек. Согласился нечёсаный со скрипом: между собой новые и старые друзья Синимии не сошлись. Грэхем не стеснялся называть Джимми в глаза растяпой, а доктор Бурах не оценил, когда Торкнем переделал одну из его красивых цитат в похабную шутку. Джимми из-за всего этого сильно расстраивался, жуликоватый же напарник его плевать хотел на любых недовольных и только катался со смеху, когда Агнии в игре выпадали «две пары».
Раунд длился, пока все центы не оказывались в руках одного игрока (обычно это происходило довольно скоро, малозубый любил ходить ва-банк по поводу и без), после чего медь опять делилась поровну и всё начиналось сначала. Наивные попытки Торкнема развести оппонентов на что-нибудь более весомое, сделав настоящую ставку первым, Агния твёрдо пресекала, завоёвывая раз за разом всё больше авторитета в глазах Джимми. Девушке казалось, что он не подкаблучник, как считал Торк, а просто человек ведомый, склонный легко подпадать под чужое влияние.
Сам же любитель соломенных шляп (которых у него было больше пяти) и обидных насмешек оказался способен трещать без умолку обо всём на свете и одновременно оставаться себе на уме. Ни в его прошлое, ни в мотивы проникнуть у Агнии поначалу не получалось совсем. О несчастных отношениях Джимми с пламенной революционеркой, например, она узнала уже на второй день плавания. Студентка нарочно подпустила к себе бедолагу, растрещала об этом всем, а потом на демонстрации швырнула бомбу в губернатора и написала от имени своего парня письмо в городскую администрацию с угрозами в надежде, что оказавшемуся в безвыходной ситуации Джиму придётся волей-неволей вступить в Революционный Синдикат и разделить их борьбу. Вербовка, короче. Но расчёт не оправдался, силу любовных чар переоценили. Ромео, когда отошёл от шока, послал свою безумную любовь куда подальше и кинулся на Восток спасаться в одиночку.
Другой же, как только речь заходила о его причинах скрываться, начинал сочинять чушь. Причём всегда разную. Однажды он даже рассказал, что был любовником старшей дочери лорда Крэгглвуда и твёрдо настроен сыскать в Империи богатства, вернуться и сделать предложение руки и сердца, а уже через раунд как ни в чём не бывало хвастался стойкостью, позволившей ему за всю жизнь не поддаться чарам ни одной женщины.
Впрочем, одну особенность Агния всё же приметила. На борту среди эмигрантов присутствовал некий человек, попадаться на глаза которому Торкнем старательно избегал. Нет, конечно, могло быть совпадением, что, когда этот толстый господин с квадратным, полуобвисшим лицом оказывался поблизости, у хитреца каждый раз случались желудочные боли, или он резко вспоминал, что не закрыл дверь в каюту, или сбегал от похолодания. Да и на обеде пытался прятаться за противоположным концом стола, а завтракать вообще приходил раньше большинства. Агния поделилась подозрениями с Джимми, но тот грузного господина не узнал. Зато тоже заинтересовался и при следующей встрече пошёл стрельнуть у вечно курящего джентльмена папиросу. Уже получив её, парень вдруг осознал, что у него нет спичек. Вместо того чтобы невозмутимо раскланяться и удалиться, он раскраснелся, стал переминаться с ноги на ногу и заикаться. Толстяк нахмурился, проследил взглядом, откуда прибежал студент, заметил Агнию и, к удивлению девушки, незаметно погрозил ей пальцем.
«Ого! Всё-то он видел. И что Торкнем на борту, и что мы с ним время проводим».
Проводить всё свободное время за картами было нельзя. К концу первой недели игроки разучились бы различать масти, а к прибытию в Империю сошли бы с ума. Некоторые часы Агния проводила в одиночестве и тишине, играя с морем в гляделки. Морская стихия как никогда казалась Синимии живой в эти минуты. Плещущаяся, порождающая бесчестные гребни и водовороты, каждый из них уникален, каждый – удар сердца стихии, частичка её души, росчерк пера, всполох энергии.
«Ты же такое необъятное, глубокое, сильное, чистое… Как, как эти маленькие, глупые люди могли отнять тебя у меня?»
Грэхем обмозговал полученное от капитана задание и решил притворяться спящим. По прогулочной палубе кое-где были разбросаны лавки. Вот на них, а ещё в столовой Грэхем и взял привычку дремать. На случай претензий он заготовил отмазку, что, дескать, любит спать на открытом воздухе. Применять, правда, отмазку эту пришлось всего один раз и в столовой, что вышло слегка нелогично. Но в целом особых подозрений ни у кого Грэхем не вызвал, и всего за четыре дня наслушал и наподглядывал сквозь веки много интересного.
Аристократ, о котором упоминал Джимми, действительно существовал. Высокий, худой блондин с орлиным носом и вечно задранным подбородком – не человек, а оживший парадный портрет из галереи какого-нибудь Баттари-холла. Среди прочей эмигрантской публики такой человек был белой вороной: главную загадку составляло, как он вообще здесь оказался. Грэхем просёк, что у «лорда» есть привычка по ночам выбираться на корму и носиться по ней взад-вперёд волком в клетке. Компанию ему иногда составлял ещё один эмигрант в сером костюме и огромных очках, о котором старпом пока не мог сказать ничего определённого.
– Мне не удалось услышать из их беседы ни слова, прежде чем «очкарик» почуял, что за ними следят, и принялся крутить головой. Чертовски настороженный тип, невозможно зайти в столовую, чтобы он на тебя не посмотрел. Ты заметила?
– Заметила… Может, по интонациям что?
– Очкарик его как будто упрашивал. Что странно, ведь обычно он спокоен и невозмутим. А, и ещё был момент, «лорд» на него так посмотрел… О, я знаю этот взгляд! Старина Генрих полтора года на перевозчике навоза ходил, так у него как раз такой взгляд тогда был двадцать четыре на семь, ха-ха-ха! Ещё… Имя Шибальди прозвучало вроде, хотя я мог ошибиться. Очкарик его особенно громко воскликнул.
– Хм-м-м-м…
Агния вместо ответа ушла в себя. Пальцы её в тесном замке перед глазами сплелись до побеления кожи и слабо подёргивались. Словно черви в рыбацкой ловушке.
На пятый день плавания пузырь всеобщего недоверия лопнул. Лёд тронулся.
За вечерним ужином разразилась ссора.
Перед приёмом пищи к эмигрантам опять заглянул Рей Райли. Сегодняшнее объявление было совсем коротким. Райли просто сказал, что до него дошли вопросы пассажиров об острове Туманный. Нет, они не пройдут рядом с островом в пределах видимости. Для этого пришлось бы отклониться с прямого курса, пусть и немножко. А высокопрофессиональный экипаж «Императрицы Эгелии» не допускает даже небольших отклонений. Господа пассажиры ничего не теряют, остров – маленький, необитаемый, интересного на нём ничего нет. Он только стоил бы им всем лишнего времени пребывания в открытом море, чего любой благоразумный моряк всегда избегает.
На последней фразе Агния фыркнула, а с другой стороны стола наперерез идущим к выходу Райли со своим старпомом уже семенил потный гражданин в цилиндре выше головы.
Надо сказать, что пассажир этот с самого начала выделялся из прочих эмигрантов своей слишком сильной нервозностью. Когда кто-либо трогал его за плечо, прося пересесть, он срывался со стула и пятился назад, дико озираясь, словно его окружили в подворотне десяток убийц с кривыми кинжалами. С собой у человечка был маленький кейс, который беглец не оставлял даже в каюте, запираемой на замок. На море он смотрел чаще, чем Агния, но, видимо, с иными целями, потому что Грэхем слышал, как матросы шутки ради рассказывали бедняге про увиденные якобы ночью на горизонте военные корабли, а у того чуть не случался инфаркт.
И вот теперь этот затравленный кролик перегородил путь двум людям, распоряжавшимся здесь. Такой неожиданно решительный поступок привлёк к мужичку внимание. Разговоры и звон посуды стихли.
– Г… господин капитан! Разрешите спросить вашего совета.
Рей Райли остановился, изогнул насмешливо бровь.
– Может, вы могли бы выдать нам какую-нибудь рекомендацию или сопроводительное письмо по прибытии? Просто… Мой отъезд из Содружества был вынужденным, у меня нет на Востоке ни связей, ни надёжных сведений о рабочих местах за океаном. Ни родных, ни знакомых… По правде говоря, у меня никого в Империи нет. Как, уверен, и у многих присутствующих. – Он обернулся к ужинающим, ища поддержки. – В… ведь, насколько я понимаю… вы же нас просто высадите в каком-нибудь восточанском городе и фактически бросите на чужбине на произвол судьбы, без ничего…
– Лучше, мистер Астли, – перебил жалобщика капитан. – Мы собираемся высадить вас на природе, вдали от крупных населённых пунктов, чтобы не возникло проблем с таможней.
Мистер Астли понял неправильно насмешливое веселье Рея Райли. Он преисполнился энтузиазма:
– Ну вот, да, я именно об этом вам и говорю! Нам бы жильё какое и работу для начала, хоть бы самую низкооплачиваемую. Лишь бы на улице не голодать или бандитам в лапы…
– Вас, похоже, кто-то дезинформировал. Скажите, Астли, вы видели на моём корабле табличку: «Благотворительное общество»?
– Н… нет, не находил…
– Да потому что у меня не благотворительное общество! Мы – частная фирма по транспортировке людей через море. Не более и не менее.
Доброжелательность, учтивость, вежливость – всё слетело с лица Рея Райли, и под ними обнажился лёд. Агния впервые с отплытия почувствовала: да, перед ней «чёрный паромщик».
– Фирма по транспортировке людей – звучит как-то… – не удержался Торкнем, но Райли перебил его, повысив голос.
– Мой принцип разграничения нерушим. Экипаж не станет брать на себя никаких обязанностей свыше тех, которые были обговорены с господами эмигрантами при заключении сделок. Так что не утруждайтесь взятками – те из вас, кто вообще способен их предлагать, хе-хе. А вам, мистер Астли, я собственнолично распоряжусь выдать перед спуском на сушу карту прилежащих городов. С дороги!
Он подал знак, старпом «Эгелии» оттолкнул мистера Астли так сильно, что тот чуть не упал, и «паромщики» почти смогли покинуть банкетный зал. Но тут со своего места поднялся «лорд». Лицу его в этот момент идеально подходило поэтическое выражение «праведный гнев».
– Вы же специально только таких и ищете! Специально отыскиваете людей, которым некуда бежать, которых на родине ждёт только смерть, и, пользуясь чужим несчастьем, стрижёте их, как овец! Коли уж собрали нас всех в одном месте и содрали втрижды больше, чем стоит проезд на таком корыте, могли бы немного и озаботиться нашими судьбами. Хоть из соображений человечности!
Капитан Райли просиял под орлиным взглядом «лорда». Агния представила, как булатный клинок со звоном врезается в непробиваемый щит и рассыпается на осколки.
– В таком случае вы должны быть вдвойне благодарны, что с вас не содрали всё. Что вы спуститесь на жаркие восточанские земли с личной кладью. Ещё претензии?
В последних словах капитана прозвучала нескрываемая угроза, поэтому новых претензий не последовало. И хоть «лорд» остался стоять, буравя спину уходящего яростным взглядом, Агния отметила про себя: в этом бою победа досталась Рею Райли.
Хлопнула дверь – и столовая взорвалась гомоном. В десятках голосов сложно было разобрать отдельные выкрики. Кто-то поддерживал капитана, кто-то ругал. То был первый порыв потепления, который, правда, сразу угас. Присутствующие быстренько вспомнили, что, вообще-то, они не в дружеской компании, и когда мистер Астли сел обратно на своё место, промозглое молчание вернулось.
Сам мистер Астли выглядел совершенно разбитым. Свой огромный цилиндр он стянул с курчавой макушки и мял его с виноватым лицом, словно нашкодивший ученик. Кое-кому стало жаль пугливого попутчика, который, однако, осмелился произнести вслух то, что вертелось на уме у многих. Сидящие рядом работяги высунулись похлопать мужичка по спине.
– Ничего, мистер, не кручинься.
– Нечего со всеми этими бизнесменами разговаривать. Сами управимся. Не пропадём!
А Ромашка, положив ладонь на пальцы Астли, предложила:
– Почему бы вам не обратиться к Скрратти? Господин Хрисспик Скрратти вчера по секрету рассказал мне, что их семья знает организацию в Малааике, которая помогает нелегальным эмигрантам.
Вот тут все повернулись к группке восточан. Те заволновались. Засуетились. Застрекотали всякие «шрри вирр», «хессаль-а-хессаль», «сплефф фнатаа». Агния сощурилась. Она давно заподозрила, что восточане путешествуют большой восточной семьёй. Старик отец и целых четыре сына. Так значит, их зовут Скрратти? Вокруг тем временем зашумели:
– Помощь беженцам?
– Это с трудоустройством и жильём помощь?
– Что же вы раньше-то молчали, братцы-восточане!
– И мне можно, как той женщине с ребёнком?
– И нас с парнями! На любую работу согласны! Дайте только!
– У кого есть чернила?!
– Список!
– Пишите список!
Охваченная энтузиазмом публика не заметила злобный взгляд, брошенный одним из детей Скрратти на Ромашку. Остальные пытались хором растолковать происходящее отцу. Старичок не понимал по-западнийски и тонким хрипом требовал у отпрысков объяснений.
Недоеденный ужин побросали в жестяные миски. Суматоха поднялась нешуточная. У Агнии почему-то теплело на душе, когда она видела, насколько все эти разные люди с разными жизнями радуются такой призрачной, едва приоткрывшейся надежде, что по прибытии в Империю жизнь продолжится. Старшой работяг искал перо и бумагу, предлагал создать список, кто к чему годен будет, на какую работу. Но тут чья-то громкая, манерно-тянущая слова речь охладила всеобщее возбуждение.
– Скажите-ка, а ваша замечательная милосердная организация, случайно, не называется «Сфахат-ас-дурсум»? А, Хрисспик Скрратти?
То был очкарик. В своём неизменном сером костюме он развалился на стуле в позе тансгримского[4] модника на знатном приёме. Губы очкарика сжались в усмешке, исполненной коварства, а стакан воды, зажатый в руке, совершал плавные круговые движения.
Восточане выдали Хрисспика взглядами.
Тот сглотнул ком в горле и прошелестел:
– Не пониматть… зссападни… не гховоррить.
– Как же, господин Хрисспик, вы ведь прекрасно говорили со мной на западнийском, – удивилась Ромашка.
Народ начал что-то подозревать. Беженцы зароптали. А очкарик продолжил забивать гвозди в гроб восточанского плана:
– И почему из всех попутчиков вы предложили помощь только наивной женщине, потрудитесь ещё сказать. Не потому ли, что Сфахат занимается вовлечением беженцев в нелегальный бизнес? Наподобие проституции, карманничества и попрошайничества? Ну или вербует их на самые смертельные, низкооплачиваемые работы. Летняя уборка урожая в Пустынных губерниях, шахты…
Агния поперхнулась водой. Хрисспик Скрратти вскочил со стула и гневно просвистел:
– Какие ваш-ш-ши доказательства?!
Голос очкарика упал на пару тонов.
– Доказательства? Я Филиус Рэнгтон, банкир первого ранга Центрального Банка Содружества Свободных Городов! Вот этими вот руками я лично подписывал акт об инвестировании в ваш грязный бизнес семидесяти пяти миллионов фунтов стерлингов. Думаете, я не знаю, чем вы на самом деле занимаетесь?
Надо было видеть, как быстро всеобщая благодарность обернулась яростью. Обвинения и упрёки посыпались на восточан со всех сторон. Ромашка растерянно хлопала глазами, ещё не до конца разобравшись, что происходит, а Стирнер, навостривший уши при первых словах заклеймённой служанки, наклонился к старшему сыну Скрратти и поинтересовался небрежно на восточном:
– Какая там, говорите, фамилия у вашей семьи?
Теперь уже доктор Бурах нервно закашлял в кулак. Старичок, дослушав шелест среднего сына на ухо, поднял немощную руку. Хрисспик перевёл для западнийцев высокий старческий свист:
– Мой отец понял недовольс-ство людей и удивляется ему. Разве жалкая горсть дирахмиев, дарованных за сию женщину домом удовольствий, заслуживает столь сильной злости?
Удивление это – вероятно, вполне искреннее – только подлило раскалённого масла в конфликт. Упрёки превратились в угрозы. Старший из детей повлёк семейку назад, подальше от стола, поближе к выходу.
– Доктор, вы знали про «Сфахат-ас-дурсум»? – прошептал Грэхем Бураху через плечо морячки.
Бурах что-то ему ответил, Грэхем не согласился. Агния очередную завязывающуюся перепалку напарников даже не слушала. Всем своим естеством она старалась ловить каждый звук и взгляд каждого попутчика.
Следующим поднялся эмигрант, сидевший рядом с Торкнемом. Раньше он постоянно кутался в плащ, не снимал капюшона, и Агния иногда подозревала: уж не девушка ли? Нет, оказалось, мужчина. Бледный, щёки впалые, щетина неравномерная, взгляд – острый, безумный, на голове – даже не колтун, а ободранный кустарник. Отставив ногу назад, он вскинул кисть в призывном жесте и закричал:
– Люди добрые! Посмотрите! Неужели вы не видите, что они все заодно?!
– Ой-й-й, – сморщился Торкнем. – Шибальди, сядь и выдохни. Мы тут, если не заметил, в одном шаге от того, чтобы начать резаться на ложках, а я своей ложкой ещё хотел бы доесть тушёнку.
– Нет, пускай продолжает, – Филиус Рэнгтон поставил пустой стакан и принялся постукивать подушечками пальцев друг о друга. – Мне любопытно, как я оказался «заодно» с теми, чьи планы сам же сорвал. Мог ведь и промолчать, Шибальди.
– А миллионы фунтов стерлингов, переданные в руки этих негодяев, чьи были? Твоего банка? Может, твои? Или вы отобрали деньги у трудового народа, чтобы рассовать по карманам да укрепить власть своих заморских сообщников-работорговцев?!
– Строго говоря, мы эти деньги напечатали, поэтому кто у кого что отобрал, ещё большой вопрос, – парировал банкир.
Шибальди побагровел, нижняя челюсть его начала дрожать. Сидевшие поблизости беженцы даже отъехали на стульях, настолько било ненавистью от этого человека с прыгающим взглядом: от Рэнгтона – к «лорду», от «лорда» – к отцу восточан, от старика – к толстому господину с квадратным подбородком.
– Все вы одним маслом мазаны. Финансовый аферист Рэнгтон, Драгоценный угнетатель Лессинг, инспектор Бром, цепной пёс преступного режима, алчные восточанские торгаши, «чёрные паромщики». Все вы на самом деле одна дружная шайка! Это вы ссоритесь для виду, а у себя за закрытыми дверьми смеётесь над несчастным народом, который так легко водить за нос. Но вас мало! Чёрт возьми, вас даже на этом корабле очень мало! Мы можем их выкинуть за борт, братцы! Вам только надо проснуться!
Из-за спины агитатора высунулся Торкнем, растопырил пальцы:
– Друзья, мой недавний знакомый Шибальди… Не слушайте, что он говорит, у него революция головного мозга.
– А у тебя план со станком медным тазом накрылся. Думал: напечатаешь состояние, и они тебя примут с распростёртыми объятиями? Ну и как? Вошёл в высшее общество?
Торкнем крякнул и с глупым выражением лица завертел головой между Шибальди и толстяком.
Банкир заинтересовался:
– Господин Торкнем подделывал деньги?
Инспектор Бром достал из кармана платок и шумно сморкнулся. Голос у толстяка оказался низкий, вдумчивый.
– Ушастый попался мятежник. А Торкнем… Да, он у нас в отделении проходил по делу о троице фальшивомонетчиков. Младшим инженером у них был.
Торкнем тем временем уже оправился от удивления. Надвинув соломенную шляпу на лоб, он отчеканил:
– И я горжусь своим искусством! Что не постыдно для государства, то тем более почётно для простого человека.
– Я бы не советовал вам гордиться и хвастаться. На обоих континентах нет преступления страшней фальшивомонетничества. Всё может проститься: истязания, мучения детей, теракты. Только фальшивомонетчиков полиции предписано расстреливать на месте без суда и следствия. Причём любой ценой. Собственно говоря, вы вообще живы только оттого, что я больше не на службе.
Тут Джимми закричал на Шибальди, что революционеры – свиньи. Шибальди сжал кулаки, начал проталкиваться к студенту, Ромашка завизжала, и ужин непременно закончился бы массовой потасовкой, если б не оглушительный свист, заставивший всех присутствующих сморщиться, заткнув пальцами уши. А когда свист стих, издавшая его черноволосая девчонка восемнадцати лет вдруг запрыгнула на стол, взметнувшись тем самым над шумной толпой, удивив её и заставив примолкнуть.
– Мы все хотим попасть в Малааику! Каждый из нас!
Железные нотки в голосе, властность – всё это не увязывалось с образом юной девушки. Удивление порождало оторопь.
Эмиграция приготовилась слушать Агнию, и она, воспользовавшись эффектом, прочеканила:
– Банкиры, рабы, обиженные – есть то, что объединяет всех нас. Общая цель. Добраться до Империи. Кому это не нужно, поднимите руку! Рук нет, отлично… Тогда вспомните, что снаружи, за тонкой обшивкой, стихия, которой по силам перемолоть всех нас в труху. Нельзя ссориться с людьми, когда вы на одном корабле. Потому что в случае беды утонем вместе. Мы все здесь – лучшие друзья уже потому, что хотим жить! Ясно?
Затем Агния Синимия спустилась обратно, под десятками взглядов доела тушёнку, собрала посуду и спокойно ушла прочь. И, пока за капитаном не захлопнулась дверь, никто не проронил ни слова.
Неизвестно, отозвались ли то слова дерзкой девчонки в сердцах людей или на них раскрепощающе подействовало множество выболтанных секретов. Обрадовало ли их всплывшее неприглядное прошлое некоторых попутчиков, или же они, глядя на людей, раньше казавшихся им чужими и враждебными, стали задумываться: «А ведь даже у нас есть кое-что общее. По крайней мере, мы оба хотим жить». Скорее всего, и то и другое. Но главное: утром семнадцатого июня беженцы уже спокойно знакомились, беседовали друг с другом и даже решались осторожно делиться мыслями да переживаниями. Кучка ощетинившихся ежей начинала напоминать обычных пассажиров межконтинентального лайнера. Избегали только восточан. Впрочем, те сами понимали, что после провала своей махинации им лучше какое-то время не отсвечивать.
К доктору Бураху сперва подсел Стирнер и принялся расспрашивать, как клеймение влияет на организм, могут ли из-за него появляться осложнения. Потом подсел мистер Астли, послушал, о чём разговор, и вдруг ни с того ни с сего стал пересказывать байки знакомых об обряде клеймения, якобы практикующемся на Востоке с давних времён. Мол, некоторые там вообще считают такие узоры эстетичными и специально их себе наносят. Грэхема разбудил некий усач, представился Джоном Септином, начинающим врачом, и взялся объяснять старшему помощнику, что у него явно архсомния – смертельно опасное расстройство, если срочно не принять меры. Ситуацию усугубляло то, что Грэхем на сей раз действительно уснул и спросонья плохо понимал происходящее. Но удивительней всего смотрелась компания Мерзких рабочих и банкира первого ранга. Филиус Рэнгтон с работягами закусывали и по очереди выслушивали обиды друг друга. Рабочие жаловались на фабриканта, затравившего их бесконечными штрафами и пытавшегося отобрать единственный оставшийся выходной в году, а Рэнгтон плакался о потерянной трёхэтажной квартире с кучей ценного имущества.
– Бассейн с малахитовыми барракудами, потрясающий вид на Королевский Сад. Там даже была репродукция «Эдемского гнева» руки самого Бернардино Крочче! Одна из трёх! Знали бы вы, чего мне стоило достать её.
Агния этим утром в банкетном зале не присутствовала, её пригласил к себе в кают-компанию Рей Райли.
– Завтракаете в одиночку, капитан? Я думала, кают-компания именно для того, чтобы в ней собирался комсостав корабля.
– Мой старший помощник на посту, а штурман Лепенин как раз заменяет меня на мостике. А вы правда вчера утихомирили разгневанную толпу в одиночку?
– Повезло, – честно призналась Агния. – Они легко могли, наоборот, сильнее разозлиться и стащить меня со стола.
– Но всё-таки вам удалось оказать на них влияние. Понимаете, строго между нами, принцип разграничения – это, конечно, хорошо, но только когда пассажиры не лезут в мою работу. А когда мне самому хочется влезть в дела пассажиров… – Рей, не договорив, пожал плечами.
Агния нахмурилась.
– Хотите, чтобы я доносила вам на попутчиков?
– Ради их же блага. С этими несчастными жизнь и так обошлась жестоко, зачем подвергать их лишним невзгодам?
«Теперь в тебе, значит, сострадание проснулось», – мысленно хмыкнула Агния и решила:
– Я предупрежу вас, если появится опасность членовредительства или убийства. Вы ведь это хотите предотвратить?
– Ну разумеется, – продемонстрировал Райли собеседнице свою чистую зубную эмаль.
В целом путешествовать стало приятней. Ещё тем же днём за партией в карты к морячке и студентам впервые подошёл «лорд» с клетчатой доской.
– Может, у кого будет желание сыграть в шахматы? Они изящней и интересней, чем ваша игра.
– Давайте, Ваше Превосходительство, – обрадовался Торкнем. – Расставляйте фигурки! Сейчас мы такую битву устроим на четыре армии! Чур, мне войско чёрного цвета.
Удивление, повисшее в воздухе между игроками, высказал Джимми:
– Торкнем! Ты что, не знаешь про шахматы?
– Конечно знаю! Это игра, где нужно армией фигурок командовать и в битве на клетчатом поле побеждать. – Торкнем всмотрелся в недоуменные лица окружающих и погрустнел: – Что, вчетвером не играют, да?
Как хозяин доски, «лорд» Лессинг выбрал себе в соперники Агнию, а Джимми с Торкнемом оказались в зрителях. Джим предложил другу объяснить правила, чтобы ему было не скучно смотреть, но Торкнем отказался, заявив, что будет стараться угадать их самостоятельно.
Подозрения Агнии, что орлиноглазому блондину интересна не столько партия, сколько знакомство с нею, быстро подтвердились. После обмена учтивостями и пары диалогов ни о чём Норберт Лессинг заговорил о вчерашних событиях. Драгоценный хотел узнать, откуда у молодой женщины опыт управления людьми. Морячка вкратце объяснила, кем был Громогласный Джек и кем она готовилась стать.
– Честно, я сама удивлена, что меня услышали. Тот же Шибальди был в такой ярости. Думала, его придётся силой успокаивать.
– М-да, – вздохнул Лессинг. – Я с ним имел сегодня очень тяжёлый разговор. Он сильно кем-то обижен, но экстраполирует обиду на всех знатных людей без исключений. Книжек этих глупых, революционных наверняка начитался, вот и верит в заговор богачей.
– А разве его не существует? – усмехнулся Джимми.
Норберт Лессинг совсем повесил голову.
– Кого? Дружной банды капиталистов-угнетателей? Да хорошо бы была, может, из нас, Драгоценных Лиц, хоть какой толк выходил бы.
– Вы ведь больше не Драгоценное Лицо, да? – осторожно поинтересовалась Агния.
Лессинг кивнул.
– Отобрали у меня завод, людей всех… Вам шах, Синимия.
– Закрываюсь. А… кто отобрал? Государство?
«Лорд» фыркнул.
– Другие Драгоценные, кто же ещё? У нас в Содружестве, юная леди, нет государства. Вот там, куда мы плывём, оно есть, и ещё какое. В Империи нельзя получать за деньги всё, чего захочется. Ты можешь быть хоть четырежды миллиардером, но землю, например, тебе восточанская знать не продаст. И всякие прочие вещи, которыми у них торговать не принято.
– Какие? Корабли, например? Корабли входят в этот список?!
– Не помню. Кажется, да. Кажется, они там все к семьям потомственных судовладельцев приписаны.
И Агния отчётливо услышала собственное сердце, пленённой птицей ударившееся в грудную клетку.
С матросами у девушки контакты тоже налаживались. В этом ей очень помогал Фред. Весёлый главмех столько нарассказывал членам экипажа про неё, что моряки сами стали искать знакомства с Агнией. Причём, зная Фреда, Синимия была уверена, что половину историй курчавый выдумал из головы.
Делать было нечего. Приходилось соответствовать. Если с эмигрантами Агния больше слушала, с матросами – наоборот, старалась говорить. У неё уже был отработанный подход к простым судовым служакам. Зная, как картины далёких берегов, новых стран и народов пробуждают в этих людях любопытство, и как рутина, муштра комсостава любопытство их душат, она просто травила всякие интересности, слышанные от доктора Бураха, но говорила при этом на понятном для них языке. На «Косатке» её судового врача уважали, ценили, но между ним и матросами всегда существовала дистанция. Холодная воспитанность доктора, его культура речи превращались для необразованного люда в барьер. Но Агния верила, что лидер способен если не избавляться от барьеров, то хотя бы отключать их до наступления необходимости.
– Яма-яма – в два метра ростом! Рук – восемь, причём растут по всему телу, как у осьминога. Волосатые, чёрные – не как у негров, а по-настоящему чёрные. Но главное – вместо лица у ямы-ямы горящий огонь. Огненное лицо! Вот ты ржёшь, Гленн, а древние люди реально его боялись. Зимой в самую длинную ночь сидели, закрывшись на три засова, зубами стучали. Думали, яма-яма придёт, огненным лицом в них тыкаться будет, ха-ха.
И матросы с боцманами внимательно слушали про давно позабытое древнее божество.
Запрет капитана Райли никто не отменял, поэтому, когда грозный старпом обнаруживал матроса в перерыве разговаривающим с эмигрантом, для попавшегося сразу находилось срочное поручение. Спуститься в грузовой трюм, перепроверить продовольствие на наличие плесени или сходить подмести кубрик. Но даже несгибаемый старикан, прозванный командой «страусом», не мог находиться в двух местах одновременно. Из подчинённых несколько остерегался третировать он только Фреда – всё-таки балагур занимал важный пост. Поэтому главмех мог позволить себе в перерывах разыграть с новыми друзьями раунд-другой. Если при этих раздачах присутствовал Торкнем, у всех остальных начинало плыть сознание от разверзавшихся водопадов хохм и подколок. Петухи сталкивались лбами в стремлении перекукарекать друг друга.
Но куда больше Агнию веселили редкие встречи Грэхема со «страусом». Видимо, у любого старпома где-то в подкорке сидит чутьё себе подобных наравне с необходимостью чувствовать себя единственным старпомом на корабле. Правой руке Рея Райли достаточно было только увидеть нечёсаную башку Грэха, как он начинал шумно дышать, трость опускать с размаху, и Агния готова была поклясться, что видела, как отдельные седые волоски над ушами у него поднимались дыбом. Грэхем при встрече всегда «просыпался», начинал внимательно изучать страусиную лысину и отпускать невинные: «До чего сегодня хорошая погода», «Какой у вашей малышки отличный ход! Залюбуешься», «Ваши парни так стараются! Образцовый экипаж!» «Страус» в ответ тряс головой, говорил: «Всё для вас трудимся, чтоб вы до Империи добрались поскорей». А ноздри их раздувались, и глазам хотелось пришпилить собеседника к стене надстройки.
По-настоящему возненавидел Агнию только штурман Лепенин. Произошло это ночью с девятнадцатого на двадцатое июня, когда, выйдя на ночную прогулку до гальюна, он застал Агнию с двумя моряками, шушукающимися. Причём черноволосая, задрав голову, исполняла странные жесты руками вплотную к лицу, что вызвало у штурмана смутные подозрения.
– Что это здесь происходит?
– Рассказываю матросам, как рассчитывать звёздные углы без секстанта, сэр штурман, – лихо взяв под козырёк, отрапортовала девчонка в следующую секунду, после того как Лепенин замолчал.
Первый моряк успел лишь открыть рот, а второй наградил Синимию уважительным взглядом. Штурман же всё понял, и челюсть его медленно поехала вниз, трясясь от злобы.
– Кто… кто вам позволил? Кто разрешил вам учить матросню штурманскому искусству?!
– Никто, сэр штурман! Прикажете прекратить?!
Удовольствие на лице девушки Лепенин истолковал по-своему, решив, что дерзкая девчонка собирается завтра нажаловаться Рею Райли, с которым они, вон, даже обедают вместе. Попытки командовать пассажирами капитан бы не одобрил, поэтому штурман стиснул зубы и решил выместить злость на матросах.
– Вы двое! Вижу, запрет бродить по палубе в ночное время для вас не писан! Как вас там… Имена свои назвали, быстро!
– Билл Стиггс и просто Билл, без фамилии! Написать вам список экипажа, сэр штурман?
Противная пассажирка опять успела прежде остальных раскрыть рот, доведя Лепенина до истеричного визга:
– Клянусь матерью, после того как боцман завтра не оставит на ваших спинах живого клочка мяса, вы больше смотреть на палубу после отбоя не посмеете!
Но тут первый из Биллов наконец обрёл голос:
– Сэр, мы здесь на ночной вахте по прямому приказу господина старшего помощника. Его Превосходительство сказал, что мы недостаточно усердно трудились днём, поэтому в ночной дозор пойдём оба.
А второй добавил с собачьей преданностью в интонациях:
– Только прикажите, и мы сию минуту разбудим старшего помощника и скажем ему, что вы просите убрать нас с поста!
Переполненный бессильной яростью, штурман Лепенин уже и сам трясся, как комнатная собачонка. Челюсть его поднималась и опускалась, подходящих слов нащупать не получалось. Вдруг он сорвался с места и унёсся прочь. Дождавшись, пока шлёпки тапок штурмана стихнут, Агния молча вытянула руку назад, ударить по матросским ладоням.
Но вот наступило двадцать первое июня. Середина пути. Кораблик максимально отдалился от большой земли. Теперь они покачивались в самом сердце Межконтинентального моря. Вопреки опасениям капитанши, погода ни разу за неделю не раскапризничалась, море не бросило хрупкому судёнышку вызов. И теперь, забравшись тайком на крышу капитанского мостика, чтобы получить панорамный обзор на океаническую гладь, Агния Синимия гадала: продлится ли такая благодать и вторую неделю? Тёплое безветрие способно держаться месяцы, а может в любой момент смениться шквалами и дождями. Море – капризная женщина. Перед мысленным взором девушки волны застывали в карту прямого до Малааики курса. Сейчас «Императрица Эгелия» максимально далеко от всей Большой Земли. Дальше Восточный континент начнёт приближаться.
От увлекательного досуга её отвлёк старший помощник Грэхем, прибежавший сказать, что у эмиграции большое собрание, что-то обсуждают.
Оказалось: восточане через Филиуса Рэнгтона предложили всем западнийцам присоединиться к ним в ночном праздновании. Дело в том, что для религиозных подданных Империи двадцать первое июня выступало одной из двух ключевых дат в году. Ночь этого дня называлась Ночью Божьего Рождения. На Востоке в неё считалось греховным спать. Верующие должны были красиво наряжаться, доставать вкусную пищу, гулять, веселиться и радоваться рождению Бога.
Отец Скрратти лично сообщил банкиру, прекрасно знающему восточный, что они с сыновьями первоначально планировали отметить праздник семейно, закрывшись в каютке. Но в сложившихся обстоятельствах им хотелось бы искупить нанесённое господам западнийцам оскорбление, которое они теперь в полной мере осознали. Среди семейного багажа есть много разнообразных, медленно портящихся вкусностей, которые – Скрратти уверен – отлично разнообразят скудный судовой стол, если, разумеется, капитан разрешит их достать.
– Искупить, как же! Подлизаться хотят!
– А что им остаётся делать? Логично, что не хотят сидеть на пароходе, где их все ненавидят.
– Да, но не стоит ли ждать от них новых пакостей?
Стирнер хохотнул:
– Думаете, Скрратти решили отравить нас восточными сладостями? Представляю себе эту картину: Рей Райли спускается в банкетный зал, а там все пассажиры мёртвенькие лежат, кроме восточан. Отличный план!
Торкнем навострил уши и закричал:
– Восточные сладости?! Вы знаете, какие у них там потрясающие конфеты?! Не чета нашей фабричной дряни! Нет, мы принимаем их предложение, это даже не обсуждается!
А Ромашка добавила:
– К тому же ведь это очень важный праздник – Ночь Божьего Рождения. Я сама его каждый год отмечаю. Нельзя отказываться от него из-за мелких обид.
По итогу делегатом к капитану решено было отправить Агнию, за разрешением для восточан слазить в трюм. Уходя, Агния скрытно улыбалась. Уже каждый беженец знает, что она пьёт чаи с капитаном – значит, ползают слухи, значит, общаются.
Рей Райли у себя в каюте застёгивал последние пуговицы на кителе. Собирался на мостик. Выслушав Агнию, кивнул, разрешение дал. Прежде чем удалиться, Агния, к собственному удивлению, пригласила «чёрного паромщика» отдохнуть с остальными. Удивилась не только она, брови капитана тоже поползли вверх.
– Эм… спасибо. Но мне нужно дежурить на мостике. И так вчера весь день заставлял сидеть на нём штурмана Лепенина. А штурман, кстати, тоже к вам не пойдёт, потому что…
– На меня обижается, – закончила Агния.
Рей Райли засмеялся.
– Знала бы ты, каких он мне спозаранку ужасов про тебя насочинял. Что, мол, Агния Синимия команду на мятеж подбивает и револьверы матросне раздаёт. А револьверы ей, значит, русалочка принесла. Я его так и спросил, ха-ха-ха!..
«К чёрту! Тонуть – так тонуть до конца», – решила Агния и выпалила:
– Скажите, а вы расширять бизнес не планируете?
И вновь в глазах капитана преступников появился тот самый жестокий блеск, а рот расплылся в улыбке. И Агния не могла понять, что преобладает в Рее Райли – добродушие улыбки или жестокость глаз.
– Ты мне нравишься, Агния Синимия. Ты толковая девчонка, не чета этим всем неудачникам. Но я никогда не стану расширять бизнес. Новые корабли принесут только больше проблем, а значит, и запасные капитаны мне ни к чему. Придётся тебе устраивать свою жизнь где-то в другом месте.
Тем не менее одно важное изменение в погоде двадцать первого июня всё же произошло. Небосвод, до этого либо совсем безоблачный, либо выпускавший прогуляться не больше нескольких тучек, впервые с отплытия затянуло от края до края. Следовательно, когда солнечный диск закончил принимать багровые ванны, «Императрицу Эгелию» окутал кромешный мрак.
Словно желая дополнительно нагнать жути, совсем исчез ветер, и почти перестала ощущаться качка. Океан теперь напоминал о себе лишь слабым журчаньем да хлюпаньем: чтобы его обнаружить, приходилось прислушиваться. Капитан Райли распорядился включить ходовые и бортовые огни. Ходовые – мощные, на носу, чтоб видеть на кабельтов вперёд, бортовые – послабее, чтоб не вывалиться за борт. Но даже установленные на «Императрице» фонари хорошего качества не справлялись со своей задачей. Электрический свет создавал россыпь островков, за пределами которых всё равно с трудом угадывались даже очертания надстроек.
Свечная люстра в банкетном зале тоже не давала достаточно света. Мрак смог отвоевать углы. В результате собравшиеся эмигранты начали подсознательно пододвигаться к столу и наклоняться друг к другу. Агния, не считавшая себя слишком внушаемой, всё равно поймала себя за желанием вытянуть вперёд руки, погреться, словно они сидят вокруг костра.
Шум, смех, разговоры. Кто-то даже поднимает тосты, хоть на борту и нет спиртного. Старшой рабочих пошутил, что уж лучше буря, чем такая темень, и Агния, не желая терпеть подобную чушь даже в форме шутки, бросилась спорить:
– Темень опасна только одним: можно наскочить на банку. Как наскочить на банку в сердце Межконтинентального моря, когда под нами шесть с половиной миль, я не представляю. Что это должно быть за чудо природы, шип многомильный? А вот любой ветер выше семнадцати баллов по принцу Бофору может создать нам проблем. Видите ли, конструкция корабля…
– Да ладно, ладно, я же пошутил, – поднял руки, капитулируя, рабочий, пока остальные посмеивались да отмечали.
– Это она в пятницу на стол залезала!
– Агния, кажется.
– То-то капитан с ней чаи пьёт. Советуется, видать.
– Я начинаю подозревать на борту заговор, – заулыбался банкир, поглаживая ус. – Признавайтесь, Агния, зачем вы посадили свою марионетку на мостик и скрываете, что сами управляете пароходом?
– Пускай рассказывает свою предысторию, – закричал Торкнем, который как будто сумел напиться и без алкоголя. – А то как так?! Меня, значит, выдали, что я фальшивомонетчик, а эта в высшей степени подозрительная тощая персона до сих пор молчит? Признавайся, пыталась угнать военный линкор!
– Пф-ф-ф! – фыркнула Агния. – Торкнем, ты не фальшивомонетчик, ты сельский дурачок в студенческом обличье. Предысторию мою хотите? Ну что ж…
Пробежавшись глазами по присутствующим, Агния не обнаружила только своих ближайших помощников. У Грэхема как раз перед посиделкой разболелся живот, и старпом остался в каюте, а с ним и врач – понаблюдать. Но все остальные притихли, навострили уши, даже старик Скрратти, хотя что он мог понять без перевода?
И Агния рассказала. Хотя поначалу планировала отшутиться. Всё, случившееся со смерти отца, без лишних подробностей, без эмоций, но максимально по делу. Девушка говорила сухо и отстранённо, словно события происходили вовсе не с ней, и, возможно, именно эта спокойная, деловая подача подействовала на слушателей сильнее, чем если б они услышали трагедию, полную слёз и драматичных выкриков. Когда бывшая капитан «Косатки» умолкла, никто за столом не смеялся.
Звякнуло стекло. Полилась вода. Бульк, бульк, бульк. Толстяк инспектор отставил бутылку, шумно вздохнул и поднял стакан.
– За твоё будущее, Агния. Максимум, что мы можем сделать.
Неровный хор пропел: «За твоё будущее». Даже восточане зашипели, попытались повторить чуждую речь. У Агнии раскраснелись щёки. Почему родной дядюшка удостоил её одних проклятий в спину, а эта кучка фальшивомонетчиков да финансовых мошенников без задней мысли поднимает за неё тост?
– Вашего брата, между прочим, работа, о Августейший инспектор! Что, помогла несчастной девушке полиция? Доблестные стражи закона?
Ну конечно, революционер Шибальди не удержался. Могло ли хоть что-нибудь в мире согнать с этой прыщавой физиономии дрожь затаённой злобы? Однако, ко всеобщему удивлению, инспектор Бром согласился:
– Да, полиция – дрянное местечко. Не поступайте на службу, если вам вдруг предложат.
– Я могу просто так с улицы стать полицейским? – заинтересовался Торкнем.
– Легко. Это ведь не должности в Центральном банке. Войти в полицию легко, выйти сложно.
Толстяк осушил стакан и принялся за свою историю.
Бром проработал в полиции тридцать один год. Вырос до инспектора – командующего районным отрядом – и планировал уйти в отставку к шестидесяти в звании главы отделения. Но судьба спутала служителю закона карты.
Не считая мелких злоупотреблений, отделение Брома всерьёз приторговывало маджапахой – запрещённым восточным порошком, вызывающим яркие галлюцинации и привыкание. При её упоминании восточане заволновались, и Агния вспомнила со слов Бураха, что маджапаха имеет для них какое-то религиозное значение. Но на Скрратти никто не обернулся, все слушали Брома.
Инспектор решил заключить с совестью компромисс. Попытки препятствовать грязному бизнесу коллег привели бы только к пуле в мозгу, но и участвовать в ней толстяка никто не принуждал. Офицеры, напротив, радовались, что не нужно лишнего человека вводить в долю. Поэтому Бром долгое время успокаивал себя, что хотя бы его руки чисты. Ни цента обмененных на страдания денег не побывало в его карманах. А что ещё он мог сделать?
Потом наверху на майорском уровне сменилось начальство. К наркоторговле присмотрелись. И офицеры сдали в качестве виновных своих подчинённых. Включая Брома.
Инспектора заранее предупредил шустрый новобранец, которого он курировал. Толстяк проявил прыть, смылся до ареста. Зная по служебной линии о Рее Райли, направился сразу к нему.
– Служил, служил и дослужился, как видите.
На сей раз тост предложил Торкнем и – редкое зрелище – произносил его без насмешливых интонаций.
– За будущее господина Брома. Пусть в следующий раз ему попадутся нормальные коллеги.
Когда инспектор откинулся назад и сложил руки на пузе, эмигранты, как по команде, повернулись к сидевшему следующим Филиусу Рэнгтону. Банкир округлил правый глаз.
– Ждёте и от меня исповеди?
– Не отпирайся! Сегодня пусть все о своём прошлом рассказывают. Ставлю вон ту горсть конфет, что у тебя история самая интересная.
– Поймите, я мог бы расписать в подробностях всю невероятную паутину схем, вложений и краж, которую я сплёл и которая в итоге обернулась петлёй вокруг моей шеи, но у вас мозги расплавятся.
Неожиданно финансиста поддержал Стирнер.
– Банковские махинации – скучнее всего на свете. Ну кому охота слушать про жонглирование бумажками? Пусть другой выступит, или я уйду с праздника.
– Я… готова рассказать. Не хочу, чтобы вы уходили, мистер Стирнер.
Ромашка неуверенно встала. Ребёнок шумно чмыкал бутылочкой у неё на руках. Последнее время он настолько привык к множеству чужих людей вокруг, что уже не пугался, даже когда начинали кричать. У Стирнера сделалось сердитое лицо, он отвернулся. Похоже, пятнистый уже раскаивался, что не дал дожать банкира.
В семнадцать лет родители выставили её на улицу, и будущей Ромашке пришлось искать пропитание. Многочисленные подработки не обеспечивали достаточно еды для растущего организма. Приближались первые зимние холода, и девочка начинала всерьёз беспокоиться за свою жизнь, пока вдруг не наткнулась на вакансию прислуги в знатном семействе с огромной оплатой. Цифра и строчка «на собеседование допускаются любые кандидаты» так впечатлила бедняжку, что она кинулась по адресу, не читая условия работы. Впрочем, её бы всё равно это не спасло.
После тщательного отбора Ромашку и ещё нескольких кандидаток доставили в изолированный дворцовый комплекс к некоему очень знатному молодому человеку. Ему блондинка также приглянулась. Бездомную наняли. Умыли, одели, придали очаровательный внешний вид. И, наконец, огласили обязанности с условиями работы.
Тут и открылось, что Ромашка нанята на ближайшие двадцать – тридцать лет, пока господин не сочтёт, что она стала некрасивой. Высокая зарплата – не обман, но будет копиться, и выдадут её лишь по окончании срока службы, словно старинную пенсию. А до освобождения она заперта во дворце и низведена до живого имущества. Исполнять все приказы господина. Не покидать территорию комплекса.
За нарушение двух главных правил – смертная казнь.
– Они так и выражались. Не «смерть», а именно «смертная казнь». Нет, постепенно я привыкла. Тяжелее всего было в первый год. Господин нас почти не мучил физически, но ему нравилось решать, когда нам смеяться, грустить, в кого влюбляться, к чему стремиться. Говорил, что «сочиняет наши жизни». Зато там друзья настоящие были. Маковка, Мандаринка, Ландыш… Я их больше не увижу.
Девушка всхлипнула и чуть не расплакалась, но младенец, почувствовав грусть, захныкал, и служанка мигом взяла себя в руки. Путаясь в словах, она кое-как рассказала о том, как последние полтора года они с друзьями разрабатывали план побега для одной из девушек. Дело в том, что из родившихся детей во дворце выращивали лакеев. Новые живые игрушки, ещё более послушные, чем с улицы. Когда Мандаринка опять родила, план уже был готов. Перед бегством служанки тянули жребий. Спасать дитя выпало ей.
В воцарившейся тишине колокольным ударом громыхнул голос Стирнера:
– Ты точно не можешь назвать имени этого замечательного молодого человека?
Ромашка сжалась, зажмурилась и затрясла головой. Эта реакция побитой собачонки стала для Агнии последней каплей. Стиснув зубы, морячка уткнула лицо в ладони и сглатывала подступившие слёзы, пока Филиус Рэнгтон шептал: «Странно, что-то не соображу, кто бы это мог быть, а ведь мне попадались многие из нашей власти», а Джимми поднимал стакан за Ромашку молча.
– Г… господа, давайте я о себе расскажу, – вызвался мистер Астли. – У меня не трагедия, а комедия, честное слово! Что произошло? Перестали мне как-то приходить извещения от налоговой. Месяц не приходят, два. Мне очень приятно. Сижу, в ус не дую. Как вдруг разом приходит требование по всей неуплаченной за год сумме. Отправляюсь в отделение налоговиков жаловаться. «Не могу, – говорю, – разом такую сумму выплатить, давайте я её вам в течение года вносить буду, как предполагалось?» – «А… точно, это мы запутались, наша ошибка, – отвечают. – Но сумму вы нам всё равно уплатите разом, или добро пожаловать в шахты!» Я перетрусил и – бежать! Цирк, да и только!
– Подожди-ка, – удивился Норберт Лессинг. – Хочешь сказать, у тебя в чемодане не лежат какие-нибудь краденые бриллианты леди Крайтос? Чего же ты тогда на палубе всё ждал эскадры преследователей?
– Да я… Да я вообще по жизни жутко нервный. Вечно паникую из-за каждой мелочи. Теперь думаю: может, я и с налоговой тогда переволновался? Совсем глупо получится, если окажется, что и убегать смысла не было… А в чемодане у меня фотографии бабушки с дедушкой, они мне, правда, очень дороги!
Но тут кашлянул один из работяг. Самый тщедушный и скромный. Другой же рабочий ободряюще похлопал друга по плечу:
– Давай, Хьюго, расскажи им то же, что и мне. Не бойся.
И Хьюго заговорил о себе. Про своих родных. Оказывается, он был не рабочим, а фермером. Старшим сыном в большом семействе потомственных фермеров из Лакритании.
– До восьмого поколения предков своих знаем… и все фермерствовали. Нет, ясное дело, когда жизнь улыбалась и много детей нарожать получалось, кому-то уйти приходилось. Но костяк всегда оставался на своей земле! Да и для работы всё же народу нужно достаточно: стадо в сорок голов, две лошади, фруктовый сад, ещё мы овощей всегда старались к зиме каких насадить – вдвоём ни за что не сладить. В общем, жили себе на своей земле! На трудности не жаловались! Ни к кому не лезли, милостыни не просили, даже если лето холодное выпадало или падёж скота. Никогда нам чужого не надо было! Две недели назад повадились какие-то люди в пиджаках к нам ходить, уговаривать ферму продать. Раз пришли, другой, третий. Настойчиво так требовали, говорили, что они от Земельного треста. Вроде как получалось, что через пастбища хотят новую железную дорогу проложить, она им позарез нужна. «Так зачем через наши поля-то? – спросили мы. – Вон, в трёх милях к северу лес есть ничейный. Никому он не нужен, ни нам, ни в деревне сельчанам – в нём даже не поохотишься нормально. Берите на здоровье!» – «Нет, – нам ответили, – на три мили к северу крюк большой получится, да и вырубать лес дороже, а мы хотим через вас проложить. Соглашайтесь лучше на деньги». Деньги они предлагали огромные, на две такие фермы хватило бы. Да только землица родная никаких миллионов не стоит. Для того, что ли, предки в неё с десяток жизней вбухали? Чтоб мы плоды трудов их кому попало раздавали? Дед так и ответил им на четвёртый раз, а после ухода велел больше покупателей этих на территорию фермы не пускать.
Тогда Земельный трест перешёл к угрозам. Сказали, что найдут способ выжить нас прочь. Мы им не поверили, но на всякий случай решили запирать на ночь и ставни, а не только двери. Рендилл, мой младший брат, предложил ходить по ночам в дозоры. Дедушка отмахнулся, сказал: «Пустое, только измотаем себя зря». Лучше б мы тебя послушали, Рендилл…
Двадцать восьмого мая поехал я к своему другу Вернеру в деревню на весь день, кровлю помогать чинить. Планировал вернуться засветло, но Вернер после рабочего дня достал пиво и кроля, недавно подстреленного. А я как раз целую вечность кроличьего мяса во рту не держал. В общем, засиделись мы, и домой возвращаться пришлось уже глухой ночью. Дорога знакомая, дома, когда уезжал, всё было в порядке. Неудивительно, что, почувствовав запах гари, я поначалу даже не взволновался. Подумал: мало ли, привал кто решил устроить близ дороги, костёр разводит… Но за Привертью уже можно было разглядеть зарево…
Тут Хьюго наткнулся на невидимую стенку. Агнии он напомнил рыбу, выхваченную из воды: рот открывает-закрывает, а звуков не издаётся. Вспоминать о последующих событиях фермеру приходилось через боль, и, когда он всё же вернул голос, рассказ его всё равно потерял ясность.
– Они все там остались. И дедушка, и отец с матерью – все… Понимаете, в Лакритании с апреля стояла страшная жара. У некоторых крестьян даже колодцы пересохли. Поэтому, когда дом подожгли, он почти сразу вспыхнул целиком. Пожарные так сказали, когда наутро приезжали вместе с полицией… Отец же ещё ключи от ставен вечно бросал где попало, так что иногда утром всей семьёй искать приходилось. Вот они и повскакивали с кроватей, метались, искали, а окна закрыты, да и двери. Сами себя в ловушку загнали, получается… Гады эти, ещё когда основное здание загорелось, не сбежали, пошли дальше жечь. Коровы в амбаре, лошади в загоне… Сестрёнка одна только выбралась, уж не знаю как, я её рядом с дверью подхватил. Дымом надышалась до полуобморока, кашляла. Я ей на грудь давить начал… да поздно уж было. Не помогло.
Тут фермер схватился за голову и крепко-крепко зажмурился. Потребовалось время, чтоб дыхание его выровнялось и он смог закончить рассказ.
– А два дня спустя – как раз я с похорон вернулся, сидел на лавочке в деревне, фигурку вырезал из дерева – прискакал этот… Управляющий. Из Треста. На коне. Извиняться примчался. Говорил, что дал наёмникам ясные указания: жечь, только убедившись, что внутри никого нет. Что произошло самоуправство. Жаловался, что подчинённые никогда не исполняют его указания в точности. Обещал, что впредь и дела иметь не будет с этими наёмниками-ротозеями. Когда он опять предложил деньги – два миллиона, – я не стерпел: набросился на него с ножом. Да он извернулся, в седло запрыгнул и умчался. Прыткий… Жаль, наши из окон выглядывали, да не сообразили, кто это пожаловал, а то он бы из села так просто не смылся.
Потом что? Пришла со мной баба Марта потолковать, говорит: «Беги-ка ты, милок, из страны, а то чует сердце, захотят с тобой конторщики разобраться. Поймут, что терять тебе больше нечего, что отомстить им захотеть можешь». – «Пущай убивают, – махнул я рукой, – мне-то что?» Тут Марта осерчала, клюкой стукнула: «Ишь, чё удумал! Один ты уцелел – и вот так просто решил на спасение своё плюнуть?! Нет, Хьюго, ты у меня жить будешь! Говорю, поезжай в Предрассветный. Там попроси у матросов помощи. Они – народ славный, постороннего в беде не бросят». Вот и всё.
История кончилась. Агния подумала, что тоста не будет, но Стирнер поднял стакан.
– Сегодня Ночь Божьего Рождения. Давайте выпьем за Бога? Пусть он позаботится о душах твоих родных, Хьюго.
– За Бога, – грянул нестройный хор голосов, а под морячкой заскрипел стул.
– Простите. Я… мне нехорошо. Здесь так душно… свечи плывут… Я выйду подышать свежим воздухом? Я ненадолго. Извините…
Схватившись за металлический прут ограды, Агния настолько долго смотрела вниз, что начала различать белый поток, создаваемый рассекающим толщу воды корпусом, различать море. Но внутри неё тьма только крепче стягивала хватку.
Это были не размышления. Это была клетка. Чёртова клетка, в которой метался живой, молодой разум ребёнка, ещё не успевшего вдоволь насытиться жизнью. Столько хочется сделать, столько добиться, а кругом тьма. Поручень попался скрипучий, и в другой ситуации этот бесконечный скрип уже давно вывел бы её из себя, но сейчас каждый крик страдающего железа эхом отдавался в душе Агнии, и она давила на конструкцию снова и снова, извлекая звуки мучений. Громче, ещё громче! Море качалось, прут врезался в живот морячки, и вот она уже отталкивается ногами, голова кружится, волосы взлетают с плеча…
– Агния!
Не без некоторого усилия Агния вернула себя на палубу… лишь для того, чтобы через секунду оказаться сбитой с ног собственным старпомом.
– Ты что творишь?!
Давненько ей не приходилось видеть Грэхема в такой ярости. Субординация была забыта.
Старший помощник схватил за плечи худую девчонку, встряхнул и прижал к стенке подальше от фальшборта.
– С ума сошла? Это что за потуги к самоубийству?!
– Ой… Грэ… хем… пусти меня. Слышишь? Пусти!
Агния стиснула зубы, пихнула старпома коленом, но тот не разжал хватку. Отступил он, лишь когда капитан застонала, испугавшись навредить ей. Агния сползла на колени, с шипеньем потирая синяк на лопатке.
– Дурак… здоровенный. Не прыгала я никуда! У меня всё было под контролем!
– Неужели? Ох и послал мне Господь капитана!
Грэхем помог Агнии встать на ноги. Из-за угла появился доктор Бурах.
– Так, капитан, возвращаю вам старпома. С желудком всё в порядке, второго приступа не наступило, а значит, у Грэха обычное лёгкое отравление, которое уже… Что здесь происходит?
Картина того, как двое друзей, взвинченные, пожирают друг друга глазами и дышат, словно после смены в кочегарке, удивила доктора. Грэхем закрыл глаза, глубоко выдохнул и спросил:
– Что там случилось? Тебя домогались?
Агния махнула рукой. Отвернулась.
– Все эти люди внизу… Они не люди, они – осколки. Их выбросили из жизни, выкинули в никуда… Я, когда поднималась на борт, думала, будут одни бандиты. Или одни крестьяне. Кто угодно, но, главное, все похожие, раз в одну и ту же ситуацию попали. А они все такие разные! Есть трудолюбивые, как Хьюго. Есть очень умные, как Филиус Рэнгтон. Но им это не помогло! Вот что страшно! Ни влияние Норберта Лессинга, ни хитроумие Торкнема. Как тогда жить, спрашивается?! Как не угодить в беженцы?! Я причин не вижу, Грэхем, Бурах! Я не вижу, за что всех этих людей выгнали, а значит, как нам с вами дальше жизнь обустраивать, я тоже не вижу. Империя? Какая Империя? Думаете, на Восточном континенте с нами не станут творить всё то же самое? Что на нём живут хорошие люди, а в Содружестве – плохие? Не верю!!
Друзья не перебивали, да и Агнии было плевать, даже если бы попробовали перебить. Она уже позабыла, что отвечает кому-то. Она кричала в непроглядную тьму небосвода. Над «Императрицей Эгелией» впервые с отплытия не горело ни единой звезды, и впервые с отплытия она, Агния Синимия, отбросив самоконтроль, била ногой по металлу пристройки до боли в пальцах и кричала туда, где должно быть небо, сама не зная кому:
– Это нечестно! Нечестно! Нечестно!! Мне даже шанса не дали! Бежать некуда. Бороться с этой сволочью я не могу, у меня ничего нет. Умирать не хочу. Но жить-то как?! Слышишь, как ты предлагаешь мне жить?! Я знаю, что ты слышишь! Дай мне шанс! Я требую шанса!! – Агния вскинула кулак к бездонному небу. – Любой, крохотный, еле заметный, один на целую жизнь, один на миллиард миллиардов, но дай его мне! Возможность хоть что-то сделать. Уж я не упущу. Больше – ни за что и никогда. Вцеплюсь всеми руками и ногами, только дай. Чего ты хочешь взамен на маленький шанс? Душу мою? Память? Бери! Что тебе дать? Хочешь – ножами меня режь, хочешь – насилуй, хоть всё вокруг сровняй с землёй, мне плевать! Один шанс, прошу, прошу…
Но вдруг по телу отчаявшейся девушки пробежала невидимая энергия. Иступленные мольбы пресеклись, кулак застыл в недвижимости. Лицо, секунду назад исполненное жажды достучаться до небес, одеревенело. У доктора Бураха создалось впечатление, что в их капитана ударила незримая молния, и ему это не понравилось.
– Капитан! Вам больно?
– Тишина!
Кулак превратился в предостерегающий палец. Ухом Агния прижалась к стенке, вслушалась и прошептала:
– Мы останавливаемся.
И тут по всему кораблю взвизгнули трубы от чрезмерного давления пара в них. Пронзительная какофония звуков, которую Грэхем не спутал бы ни с чем, хотя и не мог припомнить, чтоб ей хоть единожды приходилось звучать на «Косатке». Матросы на технических постах опустили по команде спасательные заслонки. Отсекли пар от ходовых валов. Затем старпом услышал, как трубы исторгают его вперемешку с дымом, и даже уловил слабый запах зловонного облака.
Помимо визга перегружаемых систем подачи пара, «Императрицу Эгелию» нехило тряхнуло корпусом – от носа до кормы. Переборки издали тот самый заунывный стон – звук, вызывающий подсознательный страх глубины и удушения вообще у всех, не только моряков. Неудивительно, что палуба вокруг троицы быстро заполнилась перепуганными праздновавшими.
– Что произошло?
– Всё судно тряхнуло.
– Стойте! Чувствуете это? Мы замедляемся!
– Да не может быть.
– Так и есть. Машины стихают.
– Риф! Мы налетели на риф!
– Что? Хотите сказать, в днище пробоина?!
– Какой кошмар! Мы же все утонем!
– Караул!
– Включите голову, – пришлось Агнии снова орать на попутчиков. – Какой, к дьяволу, риф посреди океана?! Это… это…
Она не имела ни малейшей идеи, что это такое. Точно не риф. Но пароход вот-вот ляжет в дрейф. Спасательные заслонки – последняя экстренная мера, они перегружают котлы, они могут повредить кораблю всю внутреннюю механику. Их опускают только в случае угрозы неминуемого столкновения. Что такое увидели на мостике?
Морячка, как могла, сощурила глаза. Ничего не видать. Тьма. Сплошная тьма.
Вдруг загремели сапоги. Мимо них, расталкивая пассажиров, пронёсся на корму старик-старпом, за ним юнга. Мальчишку Агния ухитрилась сцапать за локоть.
– А ну, говори! Что случилось?!
Юнга повернул к ней голову, и у Агнии похолодело нутро. Зубы мальчонки колотились, и вовсе не от холода.
– Т… там… прямо по курсу… лодка. Подводная… лодка… всплыла. Люди с подводной лодки взяли нас на прицел… и флаг подняли…
Мальчик хватал воздух ртом, не мог договорить, но она уже знала, под каким флагом всплыла подводная лодка.
– Белый?
Кивок. Руки морячки вздрогнули. Юнга выскользнул, рухнул на подкосившихся ногах. Когда Агния обернулась к эмиграции, её встретил безмолвный лес перепуганных лиц. Рабочие, студенты, восточане – страх парализовал всех. Что означает белый флаг, понимал каждый.
Пираты!