И Костя сел уже в машину – плюхнулся на пассажирское сиденье, и начал было закрывать за собой дверь, никак не понимая, отчего это дверь не хочет закрываться. Впрочем, тут же он сообразил отчего – дверь тянула на себя Диана, которая по нелепой прихоти судьбы оставила своего Крапивина и теперь упорно пыталась сесть в машину рядом с Костей. Наконец она отпихнула его, уселась рядом и с победоносным хлопком закрыла за собой дверь.

– Ты ничего не перепутала? – холодно спросил ее Костя. – Это такси уже занято, закажи другое.

– Нам нужно поговорить.

Казалось бы, «нам нужно поговорить» – самая избитая и клишированная фраза в мире, и давно бы пора ее запретить Роскомнадзором или там Министерством штампов и клише, но порой за этой фразой может скрываться нечто по-настоящему интересное, особенно если ее произносит сбежавшая супруга.

Машина тем временем тронулась, и за окном снова начали мелькать разрозненные провинциальные картинки. На этот раз Костя фиксировал свое внимание на стволах деревьев, которые, точно солдаты на параде, охраняли неровные тротуары. Он старался не смотреть на Диану, сидевшую рядом, но совсем уж избавиться от ее присутствия не мог. Оно давило, это присутствие, словно бетонная плита, тяготило, будто непогашенная задолженность, – словом, всячески мешало жить.

– Диан, нам нечего с тобой обсуждать, – произнес Костя, упорно изучая пейзаж за окном, окрашенный из-за тонированных стекол в песочные тона.

– Я очень перед тобой виновата. Ты любил меня, как чокнутый, а я поступила, как самая настоящая мразь. Нет мне прощения. Боже, я проклята, как проклят этот дурацкий Воскресенск-33, но Егор…

Тут Костя наконец-то отвернулся от окна. О боги, она и вправду подавлена. Она, эта ледяная королева, чем-то раздосадована? Разве такое возможно?

– Красавчик, да… Как тут голову не потерять? Я б его сам трахнул, если б был геем.

При слове «гей» – или Косте так показалось? – даже затылок у водителя напрягся. А повлиял, подумал Костя, повлиял Балакирев на мое чувство юмора. И Балакирев с его красотками-эскортницами, и Векслер, и вся эта шумная тусовка.

«Ты Есенин, а ведешь себя как Наполеон!» – вспомнил он пророческие слова мадам Балакиревой.

– Я знаю, как тебе больно, – произнесла Диана, и в этот момент машина панически дернулась.

А, приехали, точно. Костя расплатился с водителем и помог Диане выйти из машины. Ступеньки, оп-оп, подъездная дверь, не дом, а саркофаг, честное слово. Обыденность и торжественность слились воедино – так всегда бывает в решающие моменты, когда расходятся по швам дорожки мультивселенной.

– Да ничего ты, Белогорская, не знаешь, – зло бросил Костя, набирая код от домофона.

Он рывком открыл дверь и пропустил вперед себя Диану.

– Я все-таки пока еще Григорьева, – ответила ему Диана с верхней ступеньки – Косте пришлось вприпрыжку ее догонять.

Забежали в крохотную пыточную камеру – лифт. Чем ближе к дому, тем острее Костя чувствовал, что сейчас смалодушничает, простит ее – если она попросит прощения – и никуда из квартиры не выпустит, даже если она попытается бежать. Ехали в лифте, кажется, восемнадцать часов, Костя даже задыхаться начал, а может, и не в отсутствии кислорода дело было.

– Я ведь из-за тебя человека убил, – сознался, расстегивая куртку, Костя.

– Я себя ненавижу, – тихо ответила ему Диана.

– Я тоже.

Костя уже вышел из лифта (дышать легче не стало) и пытался попасть ключом в замочную скважину. Диана забрала у него ключ, щелк-щелк, два оборота – и дверь открылась.

В коридоре, уже когда разулись и повесили – Костя злосчастную куртку, а Диана пальто – на один крючок, произошло странное. Потом, когда уже все закончилось, Костя так и не смог вспомнить, кто был инициатором (или же это была какая-то совместная вспышка страсти?), но вот он уже вспомнил, как прижал Диану спиной к себе (или все-таки это она прижалась?), и как одним рывком спустил с нее джинсы вместе с трусами трусами (видимо, ради хоккеиста она кружевные надела), и как легко сам спустил штаны и вошел в нее, быстро, безо всяких прелюдий, и что-то зашептал в ухо, скорее всего, какие-то глупости, и начал быстро двигаться внутри, одновременно крепко стискивая ее за руки. Была у него мысль, чтобы стало уж совсем грязно, перейти к анальному сексу, но он не успел, потому что слишком быстро кончил. И как-то нелепо оргазм совпал с приступом тошноты – сказался выпитый алкоголь, – так что Костя, как был со спущенными штанами, умчался в туалет блевать и долго, очень долго стоял на коленях перед унитазом, извергая вулканические потоки рвоты. Когда он, уже прополоскав рот отвратительной хвойной микстурой, зашел на кухню, вытирая лицо мокрым полотенцем, Диана, мурлыкая под нос какую-то песенку, уже ставила на стол две чашки ароматного кофе.

– Тебе настолько не понравилось? – кокетливым тоном спросила она. – Это новые капсулы, тут кофеина больше.

Костя озадаченно сел за стол, продолжая держать в руках полотенце.

– Ты чудовище, – отрешенно произнес он.

– А ты не знал? Мы десять лет женаты, мог бы и догадаться. Я Белогорская, что с меня взять.

– Точно. От осинки не родятся апельсинки – так мой отец говорил.

– Ой, – воскликнула Диана, сделав вид, что обожглась кофе.

– В тот вечер, – Костя вытягивал из себя слова, точно клещами, – ты летела через всю страну – не ко мне? Ведь не ко мне же? Ты летела, чтобы замутить с моим отцом, да? Он же тебе всегда нравился.

Диана отодвинула чашку и спрятала лицо в ладонях. Каштановые пряди повисли на тонких пальцах, будто диковинные лианы.

– Отвечай же! – Костя стукнул кулаком по столу, отчего задребезжали чашки и пепельница.

– Я была не в себе, – голос Дианы, пропущенный словно через фильтр, прозвучал глухо. – Я сошла с ума и не ведала, что творю. Я хотела умереть. Черт побери, больше всего на свете я хотела умереть, разбиться в этом самолете авиакомпании «Аэрофлот».

– «Трансаэро», – поправил ее Костя. – Когда ты уже запомнишь?

– Нет, Кость. Ты меня, как всегда, не понял. Я летела в этом самолете: папа – по правую руку от меня, мама – по левую, и я посередине, напичканная лекарствами, пережившая, как мне казалась, главный ужас всей своей недолгой жизни. Гудели турбины. А я летела и думала только о том, чтобы этот самолет разбился, разбился в труху, и чтобы нашли эти дурацкие черные ящики, как показывают в новостях, и чтобы на место аварии прилетела съемочная группа Первого канала, и чтобы где-нибудь собралась плачущая толпа, и чтобы… Чтобы меня в этом блядском цирке уже не было, больше никогда не было! И знаешь, я иногда представляю себе, что тот самолет Москва – Екатеринбург так и не приземлился в аэропорту Кольцово, и мои обгоревшие останки похоронили в общем гробу, а все, что произошло после этой катастрофы, лишь плод больного воображения моей души, которая на всех парах ебашит в ад!

– Диан, хватит уже нести чушь! – рассердился Костя.

Главным образом из-за того, что все события того вечера, вечера, когда пьяная вдрызг Диана Белогорская, его будущая жена, появилась на пороге родительской квартиры, замерзшая, лопочущая страшные слова про смерть и катастрофу, – так вот, все эти события он миллион раз прокручивал в своей голове и так и сяк, понимая, что не могут кусочки пазла сложиться в единую картину.

– Диан, ты не в Кольцово прилетела. Я же видел твой авиабилет. Ты прилетела в челябинский аэропорт. Международный аэропорт Челябинска имени Курчатова. Что ты несешь?

– А может, и не прилетела, – тихо, потупив взор, произнесла Диана.

– Ты не была в аду, Диан, – мягко перебил ее Костя, у которого от этой речи начали привычно плавиться мозги – он так и не перестал удивляться странному, пугающему до черноты мировоззрению Дианы Белогорской, той самой Белогорской, которая никогда ни на йоту не была Григорьевой, хотя в паспорте вот уже десять лет значилась именно эта фамилия. – Ты не была, а я был. И знаешь, это вполне себе веселое место.

Он залпом допил остывший кофе, и, вот блин, даже кофе имел какой-то сивушный дух.

– Что-то с тобой произошло за последнее время, да, – заметила Диана, закуривая сигарету.

Костя бросил невольный взгляд на холодильник. Магниты, магниты, дурацкие магниты, опять они висят неправильно! О, они, эти магниты, буквально сводят с ума! Костя рывком поднялся со своего места, в два шага подлетел к холодильнику и пообрывал уродские магниты. Пообрывал, дернул дверцу, за которой стыдливо пряталось мусорное ведро, да и выбросил их все. Тай (Самуи и Пхукет), Париж, отчего-то Пенза (там кто-то из друзей был), бессмертный Питер и Владивосток с этим его Русским мостом. Все-все выбросил. Даже как-то легче стало.

– Я душу дьяволу продал, – сообщил Костя, снова садясь напротив Дианы.

– В смысле, ты связался с криминалом, как твой… – Диана осеклась, решив, очевидно, лишний раз не упоминать о Григорьеве-старшем, – как мой… как наши?..

– Нет, зайка моя. Все намного-намного сложнее. Зато я теперь дружу с Робертом Векслером.

– Ох, – Диана округлила глаза и затянулась сигаретой.

Она задумалась – отвела взгляд куда-то в сторону, прищурилась, отчего вокруг глаз появились заметные гусиные лапки, и еле слышно произнесла:

– Если я попрошу прощения, то смогу остаться с тобой? Если что, я с Крапивиным даже еще не спала, так что по факту я тебе не изменила.

– Зато ты переспала со мной, изменив новоиспеченному бойфренду.

Диана наконец-то сфокусировала взгляд своих светлых (точно растекшаяся ртуть собралась в единую каплю) глаз на Косте.

– Я правда не знаю, что делаю. Крапивин был моей мечтой, моей несбывшейся мечтой, любовью, которую у меня так жестоко отобрали, и вот он появился, и у меня снесло башню, но я… я не знаю. Ах, я в такси об этом уже говорила, и вот теперь… Опять… Я… Я такая дура!

Она выглядела и вправду растерянной, но Костю отчего-то это только рассмешило.

– И поэтому ты удрала с режиссером Якиным, – съехидничал он.

– Еще все можно исправить, правда? – заламывая руки, произнесла Диана.

Ее жест выглядел очень напыщенно и театрально, Станиславский и Чехов в гробу бы перевернулись, причем одновременно. Костя ни на секунду не верил в ее искренность, но от этого было только больнее.

– Нет, – ответил он и решительно встал из-за стола, словно намекая, что разговор окончен.

– Прости меня, пожалуйста! Я сама не ведаю, что творю. Всю свою жизнь я была никчемной куклой, которую можно было сломать в угоду прихоти, отец думал, что я стану знаменитостью, а я стала никем, потому что и была никем. И вот теперь что-то приключилось – я сама не заметила, как стала вдруг свободной и живой, прежняя бессмысленная кукла обрела, кажется, разум, и появились какие-то чувства, и я не знаю еще, что с этим подарком делать, вот и мечусь, как придурочная, – тошнотворная пауза. – Ну хочешь, мы еще раз займемся сексом? Ну как нормальные люди, на кровати, со всеми причиндалами.

– Хочу ли я? – глухо ответил Костя – он, словно прячась, остановился в углу между стеной и мойкой. – Знала бы ты, как я этого хочу. И как я хочу тебя. Да я б с тебя шкуру спустил и трахнул бы так, как ведьму, с начисто содранной кожей. Но – нет. Я тебя не прощаю, и все кончено, – он сжал кулаки, да так, что ногти больно впились в ладони. – Ты эмоциональный инвалид и психопатка, – сквозь зубы сказал Костя, чувствуя, как в его сознание проливается злоба, точно черная холодная вода. – Ладно, выпендриваться не буду, я-то вообще убийца. Но был момент, когда все мои деяния имели смысл – как мне казалось. Ибо все я делал ради тебя. Я даже убил человека, – Костя повысил голос чуть ли не до крика, – с твоим именем на устах! Но все прошло, все кончено, нет больше ни в чем смысла. Я хочу, чтобы ты ушла.

Диана сделала было шаг в сторону Кости, но тот ее остановил резким жестом руки.

– Не смей ко мне приближаться. Уходи.

– Ты ведь потом пожалеешь об этом.

– Тебя не касается, о чем я буду жалеть, а о чем нет. Проваливай.

– Не отпускай меня, пожалуйста. Я полная дура, если позволяю тебе…

– Проваливай.

Диана вытащила из шкафчика стакан и налила воды из-под крана. В четырех стенах висела такая плотная и густая тишина, что ее можно было резать ножом, как сливочное масло. Костя стоял спиной к окну, прислонившись к подоконнику, и все не решался: сказать – не сказать. Ну раз уж этот вечер стал вечером откровений, то почему бы и нет.

– Как тебе Муравьев? – с места в карьер начал Костя.

Он старался не смотреть на Диану. Краем глаза он видел ее, видел, как она быстрыми глотками пила воду, потом открыла кран, и налила в стакан еще воды, и залпом выпила эту воду, но старался не фокусироваться на этом зрелище, хотя у него плохо получалось.

– С чего ты заговорил о моем психиатре? – Диана наконец-то поставила стакан на столешницу.

Диана, глупенькая Диана, сонная принцесса, спящая красавица, болезненная, точно укол, вечно на грани сна и яви, вечно на грани жизни и смерти, призрачная гостья из Терабитии, так ничего и не поняла.

– Хороший специалист этот Муравьев, да?

– Блядь, – Диана, кажется, начала что-то понимать.

Спящую красавицу разбудил всего лишь один поцелуй. Для того чтобы разбудить Диану Белогорскую, понадобилось продать душу дьяволу.

– И препараты отличные выписывал, – добавил Костя. – Он раньше «Лирикой» приторговывал, когда в Челябинске жил. Когда это выяснилось, был большой скандал, но дело по какой-то причине замяли. Я думаю, божественное вмешательство. Или, как это, deus ex machina. И вот он переехал в Воскресенск-33.

– Блядь, – повторила Диана.

Костя перестал тушеваться и во все глаза посмотрел на свою будущую бывшую жену. Белогорскую.

– Григорьев, ты мудак.

– Ой, ты даже не представляешь, насколько права, – Костя был близок к истерике. – Крапивин, кстати, здорово восстановился, да? Как был красавчиком, так и остался. Помнишь, как его избили?

За окном проехала машина.

– Зачем ты мне об этом говоришь? – Диана была вся как натянутая струна.

– А затем, что… Твой папочка же был таким злодеем, да? Ведь это твой папа заплатил выродкам, чтобы они избили Егора Крапивина, будущую звезду хоккея и гордость Воскресенска-33? Это же твой папочка, верно? Или нет? Или это сделал старшеклассник, который был настолько влюблен в тебя, что готов был дрочить на песок, по которому ты ходила?! А? Как думаешь? Загадка, интрига, криминальная хроника на канале НТВ, кто же это сделал, узнаем после рекламной паузы. Счастливых соперников у меня быть не должно и прочая лабуда из классики. Но я тебе не скажу, я это был или твой батя. Сохраним интригу.

– Я надеюсь, ты сгоришь в аду! – медленно, выделяя интонацией каждое слово, произнесла Диана.

– В аду прохладно, Диан, – ответил Костя, вспомнив, как его трясло перед Векслером.

Но Белогорская его уже не слышала – ее к этому времени и след простыл. Она умчалась так быстро, будто ее и не было никогда в пыльной и темной квартире на Фестивальной, 2.