И вот Диана ушла, захлопнув за собой дверь. В квартире сделалось тихо, точно в морге. Даже свет электрических ламп казался мертвецки холодным, точно в прозекторской. Диана ушла, оставив затушенный бычок в пепельнице, недопитый кофе в чашке и запах духов. Костя вернулся на кухню, собрал со стола чашки и швырнул со злостью их в раковину.

«Вот и конец», – отчего-то почти равнодушно подумал он.

И в самом деле, странно: пару часов назад он метался, точно воин, поверженный в бою, с кровью, сочащейся из вырванного сердца, с дырой в груди, а теперь – все? Только тишина и равномерное гудение холодильника? Тишина, круглая пепельница на клеенчатой скатерти, полосатые занавески, которые, по правде говоря, нужно бы простирнуть, чашки в раковине, Дианины духи, отчаянно пахнущие одиночеством, – это все, мироздание ужалось до столь мещанских размеров? Это все.

Костя вздохнул, понял, что сигареты по-прежнему в кармане куртки, и совершил небольшую экспедицию в коридор, где, не включая свет, выудил из кармана зажигалку и пачку сигарет. Вернулся на кухню. Из кармана брюк он вытащил телефон и положил его на клеенку рядом с пепельницей.

«Теперь у меня в груди дыра размером со Вселенную, – подумал Костя, закуривая, – там, где раньше была моя душа».

Телефон молчал и просто лежал, всеми забытый, на клеенке. Никому не нужно было в аэропорт. Никто не устраивал оргии и пенные вечеринки. Даже Векслер куда-то запропастился – очевидно, занимается какими-то взрослыми, вполне административными вещами. Вот ведь демонический дядька! И нет, вовсе он не актер «Санта-Барбары», берите выше – бывший актер погорелого театра, ах, Векслер, актер с амбициями драматурга и режиссера, который, увы, так и не смог их реализовать. Хотя… Ах, погодите-погодите, очень даже смог. И Воскресенск-33 стал для него отличной сценой, сценой, на которой происходят поистине шекспировские страсти.

Костя, изнывая от одиночества и душевной (видимо, это фантомка) боли, не знал, куда себя деть, ерзая на неудобном кухонном стуле, и чем ближе стрелки часов приближались к полуночи, тем отчетливее он понимал, что ему нужна компания, не важно какая, что одиночества он не выдержит, что или наложит на себя руки, что в условиях Воскресенска-33 совершенно неразумно, либо сделает какую-нибудь глупость, и вот он уже взял в руки телефон с твердым намерением кому-нибудь, ну хоть кому-нибудь позвонить. Первым делом мелькнула мысль – набрать Женьке, напроситься к нему в гости, принять участие в оргии с девчонками, отбить у Женьки обеих, и Марту, и Юленьку, умотать с ними куда-нибудь в большой город, благо деньги есть, и удариться там в такой кутеж, что… Но потом Костя передумал. Да и Женьку, если честно, стало жаль.

Он начал копаться в телефоне, листать какие-то случайные страницы, зачем-то долистал до поисковика авиабилетов, похимичил немного с датами и – о чудо! – обнаружил, что завтра утром, в 6:00, из аэропорта Кольцово в аэропорт Внуково вылетает рейс авиакомпании «Трансаэро», и – боже мой, какая удача! – еще остались билеты. Тут Костя не сдержался, нашел Женькин номер в записной книжке и, внутренне ликуя, оперативно ему набрал. Не сразу, но господин Балакирев соизволил ответить – Костя весь извелся, пока ждал, пританцовывая у открытого окна.

– Жень, полетели в Москву! – с места в карьер начал Костя.

– Господи, что? – сонным голосом ответил Женька.

– Слушай сюда, – в Косте проснулся командир, хотя от холода язык не слушался и зуб на зуб не попадал. Окно он не закрывал – боялся задохнуться. – Завтра утром будет рейс Екатеринбург – Москва, вылет в шесть часов. Если мы сейчас поедем в Кольцово, то успеем на регистрацию. Хочешь – девчонок с собой прихвати. Покупать вам билеты? У меня денег на карте куча, хватит на всех.

– Кость, а Кость, – прервал его Женька, – какой рейс? Какая Москва?

– Рейс авиакомпании «Трансаэро», – ответил Костя. – Ты же сам хотел, чтобы как в фильме было: текила, лимончики, море. Ну, вместо моря будет Москва-река. Разве плохо?

На том конце раздался горестный вздох.

– Кость, не хочу тебя расстраивать. Авиакомпании «Трансаэро» давно уже нет. Она обанкротилась в 2015 году. Если хочешь, приезжай ко мне. Если тебе скучно. Ты знаешь, я всегда тебе рад.

– Но как? Как же… Блин.

Костя швырнул телефон на подоконник. Последний шанс покинуть Воскресенск-33 растаял, как след от самолета, летящего высоко в небе. Это было, черт побери, почти физически больно. Физическая боль. Любопытный способ почувствовать себя живым, находясь в дружной компании мертвецов. И едва Костя об этом подумал, как на белом пластике подоконника мелькнуло остро заточенное лезвие опасной бритвы – как по заказу. Он взял в руки бритву. Он повертел в руке бритву и внимательно, будто ища изъяны, рассмотрел ее. Потом сжал в руке покрепче и полоснул по раскрытой ладони. Ай, больно! Порез оказался глубоким – кровь хлынула почти мгновенно, закапала красными кляксами на подоконник. Костя чуть изменил положение бритвы в руке, еще крепче, до судороги сжал ладонь и полоснул по руке, вжик – от локтя до запястья. Ах, какое хорошее, идеально острое лезвие. Порез тонкий, будто нить, но глубокий.

Костя поднял руку вверх, наблюдая, как стекает ручеек неестественно ярко-красной в электрическом свете крови, стекает на подоконник, на пол, на чистый ламинат. Голова закружилась, но не от боли (боль была сильной, но терпимой, до свадьбы заживет) и не от вида крови, а от предвкушения чего-то ужасного и вместе с тем манящего.

«Я монстр, – думал Костя, наблюдая за тем, как кровь – кап-кап-кап – падает на ламинат. – Я чудовище, убивец и душегуб, я свой в компании злодеев; я монстр, меня возбуждает кровь и насилие, меня надо изолировать, изолировать, изолировать, точно оголенный провод, заклеить всего синей лентой, и только после этого… ой, голова закружилась… И только после этого я буду причинять меньше вреда».

Голова кружится, мир шатается, неустойчивость, одна сплошная неустойчивость, ну как так-то, но и к этому можно привыкнуть, ко всему можно привыкнуть, а кровь кап-кап, по-прежнему кап-кап, мистер Пропер придет – офигеет.

Фонари за окном обрели радужные нимбы. Красавица-луна расплылась по небу. Костя все стоял, все наблюдал за тем, как вытекает из него, будто томатный сок из картонной коробки, алая кровь. Он хотел было размазать эту кровь по стеклу и написать что-то зловещее, но потом понял, что это уж никуда не годится. Пошлость, звенящая колокольчиками в морозном воздухе пошлость, увы и ах. Поэтому он сделал штуку гораздо более пошлую. Машинально он подошел к холодильнику, дернул упругую дверцу – внутри холодильника вспыхнуло анатомически яркое электричество – и взял с полки непочатую бутылку ванильного «Абсолюта». Костя готов был поклясться, что никакой водки в холодильнике прежде не было, только пиво. Впрочем, какая разница. Мальчик, водочки нам принеси – мы домой летим.

Костя достал с полки круглый низенький стакан, сполоснул под краном, сдернул с бутылки защитный колпачок – водка тонкой струйкой потекла в стакан. Потом он протянул руку над стаканом, точно благословляя, накапал крови – получился дурной коктейль, дьявольская «Кровавая Мэри» с любопытным ингредиентом вместо томатного сока, – и залпом выпил полученную жидкость. Наконец, Косте надоела эта сцена, и он, немного ругая себя за напыщенность, поставил стакан на столешницу, ушел в ванную, душную и теплую, точно погреб, порылся в шкафчике, где под слоем кремов нашел перекись водорода, пластырь и бинты. Кое-как перевязал свои раны – ладонь начала неприятно пощипывать и болеть. Вернулся на кухню, где лежал оставленный телефон. Взял его со стола здоровой рукой. Нашел в записной книжке номер Ясмины Керн.

Безупречная самоубийца из второй школы, девочка, оставшаяся навсегда в нулевых, идеально красивая – ну точно фарфоровая куколка (кто-то сегодня уже говорил про кукол, вспомнить бы кто) из центрального универмага, универмага из прошлого (Костя помнил, в детстве они с мамой часто ездили в Екатеринбург), универмага, куда больше не зайдет ни один посетитель, безупречная девочка, которая, определенно, всю жизнь искала любви, искала, точно раненый олень ищет воду, и нашла ее только после смерти – в лице такой же заблудшей, трагически погибшей Ники, и слава дьяволу, что нашла. Та ответила мгновенно, будто ждала его звонка.

– Конечно-конечно, я согласна на любую твою вечеринку. Тотчас же отправлю Аристарха с машиной, пусть заедет за тобой. Ты дома? Адрес тот же – Фестивальная, 2?

– Да, пусть подъезжает.

Костя оставил телефон на столе, а сам ушел в спальню переодеваться, благо костюм от Александра Маккуина ждал его в шкафу. Он переоделся, надушился, хотел было побриться на дорожку, но потом, увидев себя в зеркале с чуть небрежной щетиной, передумал и оставил так. Таким вот франтом он и вышел из подъезда, возле которого уже была припаркована черная машина, а девчонки стояли возле открытых дверей и курили. Аристарх Левандовский, слепой водитель адского лимузина, стоял поодаль и тоже меланхолично курил, выпуская в небо клубы сигаретного дыма, подсвеченные неестественно-фиолетовым фонарным светом. Отчего-то Костя обратился сначала к нему.

– Мое почтение, – деликатно произнес Костя, закуривая – Левандовский охотно поделился зажигалкой.

– Костя, – негромко произнес Левандовский, глубоко затянувшись, – с момента нашего знакомства меня мучает вопрос. А ты что делаешь в компании Векслера? Я все понимаю: убийцы, самоубийцы, извращенцы, маньяки, сумасшедшие, – а ты-то каким боком к ним причислен? Что ты такого натворил?

– Ох… – Костя замялся, не зная, что ответить этому острому, как стальной клинок, и справедливому, как Страшный суд, человеку. – Скажем так, я сильно накосячил в две тысячи седьмом. Я кое-что страшное натворил.

– В две тысячи седьмом? – Левандовский аж поперхнулся. – Я вас умоляю, юноша! Эка невидаль. Кто ж, по-твоему, не косячил в две тысячи седьмом? «Дюран-Дюран» альбом с Тимбалэндом записали – и ничего же.

– Ох, и не говорите, – окончательно смутился Костя.

Тут Левандовский докурил, расплющил окурок подошвой своих лакированных туфель и потерял к Косте всяческий интерес. Сунув руки в карманы, неторопливо прошествовал к водительскому сиденью. Настала очередь девчонок.

– А что отмечаем-то? – спросила Ясмина после традиционного троекратного поцелуя.

Ника дежурно чмокнула Костю в щеку, но один раз.

– Мою свободу, – ответил Костя.

– О, это отлично, – ответила Ясмина.

– У тебя загранпаспорт с собой есть? – поинтересовалась Ника.

– Конечно, всегда с собой ношу.

Костя взглянул на небо, прошитое мерцающими звездами, будто ниткой люрекса. И когда успело так стемнеть? Подул ветер. Костя сделал глубокий вдох, чуть не подавившись холодным воздухом бесконечного, точно прыжок в пропасть, октября. Этот октябрь уже никогда не закончится – и теперь Костя об этом точно знал. И этот город – полноте, какой город, всего лишь гигантская театральная декорация, подсвеченная луной, точно софитом, экологически чистым софитом, – этот город уже никогда не отпустит. Воскресенск-33 застрял во времени и пространстве, словно муха в янтаре. Какая, в сущности, нелепая вышла история: человек любил, человек страдал, человек убил, человек продал дьяволу свою душу. И все в этих декорациях, выцветших и пыльных, походит то на страницы никем не читанной книги, то на стершуюся надпись на вычурном памятнике – годы жизни и годы смерти, а между ними отчаянное, как полет над Москвой на метле, и беспокойное существование.

Костя уже основательно замерз и продрог, пока смотрел на девчонок, да к тому же Левандовский уже давно сердито зазывал их всех в салон, мол, пора уже ехать, нечего бензин впустую тратить. А Косте все не хотелось расставаться с этим печальным мгновением, полным совершенства, и перепрыгивать в новое, где все уже будет по-другому. Дул сырой октябрьский ветер – тот самый ветер, который забирался, точно вор в ночи, во все подворотни и дворики Воскресенска-33, тот самый ветер, который сметал сухую листву с тротуара на Мичурина, и полировал, точно морскую гальку, булыжники на разбитой Фестивальной, и шелестел объявлениями «куплю квартиру в вашем районе» на фонарных столбах, и колебал вывеску заброшенной парикмахерской на Рыбакова. Этот ветер знал многое, если не все, но предпочитал никому ни о чем не рассказывать.

– Ну, докурил? – уже и Ясмина начала торопить Костю, который зазевался, точно голубь на морозе. – Садимся уже, колотун на дворе адский.

Адский, невольно согласился Костя. Адский, как и все в этом крохотном, точно молекула безысходности, городе. Костя неловко – руки совсем одеревенели – забрался на заднее сиденье лимузина, понимая, что сейчас этот дурацкий пиджак помнется так, что его уж точно придется выбрасывать, и захлопнул за собой дверь. Рядом с ним сидела Ясмина, и он чувствовал кожей, чувствовал через плотную брючную ткань обжигающий холод, исходящий от безупречной покойницы. Впрочем, этот холод (Костя к такому давно уже привык) не причинял никакого дискомфорта, он скорее даже возбуждал. А над городом висела ночь – холодная, звездная, как на картине безумного голландца, бесконечная, прекрасная и ужасная одновременно.

Тронулись, поехали в никуда по ухабистой Фестивальной, где щербатая мостовая способна была убить любую, даже самую крепкую подвеску. За окном мелькнула Костина девятиэтажка с теплыми огонечками окон. Впрочем, в квартире на шестом этаже свет погас и уже никогда не зажжется. Ночь обещала быть долгой, но увлекательной.