И снова чистый подъезд элитной сталинки, цветы в горшках и потолки с лепниной, неожиданный ампир. Женькина квартира, собранная из четырех, квартира истинного буржуя. Кухня, где Костя уже чувствовал себя как дома. На столе стояли две тарелки с гуляшом, аппетитные куски мяса дымились, как вулканы Индонезии. И конечно, огромная квартира не была пуста – где-то вдали шумел пылесос, видимо, орудовала уборщица или там клининг, на переднем плане маячили девчонки, Марта и Юленька. Костя, которому вручили блестящую серебряную вилку с острыми зубцами, внезапно почувствовал себя сиротой, попавшим в большую и очень странную семью.

– Жень, я почти понял, что происходит в нашем городке. Почти привык, что наш мэр – исполняющий обязанности Дьявола, и более того, успел продать ему кое-что, но есть у меня один вопрос, который не дает покоя.

– Один? Всего лишь один? Дружище, ты проявляешь чудеса адаптации. Другие быстрее ломаются. Впрочем, ты всегда отличался аналитическим складом ума. Ну что там за вопрос-то?

– А?

Костя, пока жевал, чуть было не передумал задавать этот вопрос. Был такой хороший, умиротворенный день, легкая грусть после посещения кладбища, от этой грусти не хотелось сходить с ума и рвать на себе волосы, словно вечность поцеловала в губы, а лишние вопросы, увы, могут разрушить этот готический флер.

– Вот что за ерунда у нас со временем? Я понимаю, ошибка мироздания, город, про который забыли, и все такое прочее, но почему октябрь-то?

– Векслеру нравится осенняя меланхолия.

– И все? И все?!

– Понимаешь, наш город – это вроде как спектакль, который он ставит. Та самая лазейка в мироздании, да, про которую ты говорил, – вот он ею и воспользовался. Ну, октябрь не самый плохой месяц, между прочим. Что тебе не нравится?

– Жень, – Костя отставил тарелку в сторону и по-детски водрузил локти на стол, чуть-чуть не дотянув до позы роденовского «Мыслителя», – я хочу пожить нормальной жизнью нормального человека.

Женька, который под шумок доел гуляш, встал из-за стола, прихватив с собой пустую тарелку. Поставил в раковину и вернулся.

– Дружище, ты душу дьяволу продал. Ну, исполняющему обязанности. Ты понимаешь, что этим фактом максимально отдалил себя от понятия «нормальный человек»?

– Жень… блин… можно я выйду?

– Нет, – то ли в шутку, то ли всерьез ответил Женька, но, увидев, как Костя заерзал на стуле, моментально смягчился и добавил: – Слушай, ну мы не в школе, ты чего это отпрашиваешься? Да что с тобой, ты аж побледнел? Несварение? Туалет найдешь?

– Я не… Извини. Я сейчас.

Костя вышел из квартиры на лестничную площадку. Все с ним было в порядке, просто хотелось побыть в одиночестве. Или нет, просто стало невыносимо смотреть Женьке в глаза, да е-мое, вот перед кем, перед Женькой, что ли, выпендриваться, уж кто-кто, но Женька-то знает, какой Костя на самом деле мудак. Но вот беда: даже Женька, прямолинейный, простодушный Женька, неглупый на самом деле чувак, всей правды-то не знает. И от этого слегка похолодело в районе сердца. Души вроде нет, но это ни фига не помогает. Или это отходняк, изъятие-то было тем еще бэд-трипом.

Костя минут десять стоял на лестничной площадке возле подоконника, стоял в компании огромного фикуса и не сразу заметил, как к нему подошла одна из девчонок, восхитительная Марта в фирменном синем блейзере, не так агрессивно накрашенная, как в прошлый раз, но все равно ослепительная. Почему-то вся реальность вокруг Марты уходила в размытие и воспринималась как фон.

– Кость, тебя все потеряли. Ты чего тут стоишь?

– Неловко в этом признаваться, но мне стыдно перед Женькой.

Марта нахмурилась. Ей определенно шло быть серьезной.

– Насколько я понимаю, у вас какая-то нерешенная проблема тянется из прошлого?

– Дело не в ней. За это я уже извинился. Ох, Марта, ты умеешь хранить секреты?

– Только благодаря этому я жива, – ответила Марта и смущенно улыбнулась.

Ого, а у этой смазливой девчонки, вероятно, есть какая-то очень интересная предыстория. Напоить бы ее как-нибудь да расспросить, но Костя тут же отмахнулся от этой идеи. Он начал уже уставать от чужих тайн, тут бы со своими разобраться.

– Женька думает, что я продал душу из-за моей Дианы.

– Супруги?

– Ага, и вообще-то он прав. Но не совсем. Поклянись, что даже ему не скажешь, а то мне как-то совсем стыдно. Я… не очень хорошо себя вел по отношению к Диане. Ну то есть… мы вроде как нашли для нее психиатра, да, психиатра, она у меня немного нездорова, там давняя история, еще в детстве все началось, у нее же отец был бандит, да как, по сути, и у меня… в общем, поломанная она у меня, не дай бог никому, ну так вот, а я как бы этим воспользовался, ну то есть нашли мы психиатра, но он не очень, ну… и мне не хотелось, чтобы об этом узнали…

Костя бы и не перестал, если бы понятливая Марта не остановила его, произнеся вполне четкое «тсс!» и приложив тонкий пальчик к ярко накрашенным губам.

– Пойдем уже в квартиру. Женька нас заждался. А по поводу секретов – поверь, у нашего дорогого Евгения Николаевича секретов уж побольше будет.

Вернулись на кухню. На кухне хозяйничала Юленька. Юленька выглядела куда лучше, чем в прошлый раз, – всего-то распустила волосы, и оказалось, что у нее просто роскошные, блестящие, точно из рекламы шампуня, локоны. Она занялась посудой, а Марта пододвинула ногой пустую табуретку и грациозно уселась.

– Девчонки, – обратился к ним Женька, – мне пора подумать над вашим имиджем. Мне кажется, на вас слишком много одежды.

Юленька даже кран выключила, чтобы ее лучше было слышно:

– Если ты решишь проблемы с отоплением, я тут голая ходить буду. А пока не могу – холодно.

– Блин, – озадаченно произнес Женька, сидевший за столом напротив Кости, и свел бровки домиком. – Задолбала управляющая компания. Там говорят, что квартира слишком большая, поэтому стандартных батарей не хватает.

– Батарей? – делано удивился Костя. – Я думал, эту квартиру котлы из преисподней отапливают.

– Ха-ха.

Юленька наконец-то закончила мыть посуду и повернулась к обществу лицом. Фирменный блейзер, юбочка, элегантные туфельки на низком ходу – ей бы покорять лучшие дома Парижа, а не вот это вот все.

– Кость, скажи честно: тебе тут нравится? – спросил Женька.

– Шутишь? – Костя вместе со стулом отъехал подальше от стола и уселся, поджав под себя ноги. – У тебя не жизнь, а сказка!

– Ну, – Женька нерешительно почесал нос. – А ты живешь с королевой красоты, которая вспомнила новые позы. Разве это не прекрасно? – он повернулся к девушкам и обратился уже к ним: – У него жена – прям супермодель. Серьезно, там такая внешность и фигура, что закачаетесь. Ноги от ушей.

Костя в этот момент с горечью вспомнил, что Диане ломали ноги и вытягивали аппаратом Илизарова, но вслух этого не сказал.

– Ее даже называли уральской Кейт Мосс, – сдержанно произнес Костя, – но это было давно.

Девчонки, и Марта, и Юленька, в один голос одобрительно вздохнули, точно в сцене из ситкома, такое синхронное «а-ах» – очевидно, Костя, женатый на королеве красоты, в их восприятии приобрел определенный романтический ореол.

– Жень, а где у тебя можно курить? – встрепенулся Костя. Ему неожиданно приспичило задать вопрос, один очень важный вопрос, буквально вопрос жизни и смерти, а при девчонках он это спросить стеснялся. – А то…

– Ну пошли на балкон, – занервничал солидный Женька, и в голубых глазах его, искаженных толстыми стеклами очков, отразилось беспокойство. – Пошли.

И он как-то неловко поднялся со своего места, а разгоряченный Костя, все еще в плену своих мыслей, охотно последовал за ним. Вышли на балкон. Внизу раскинулся вечерний, с дрожащими огнями фонарей, Воскресенск-33. Женькины окна выходили на оживленную широкую Карла Маркса, на противоположной стороне – площадь перед зданием городской администрации. Та самая площадь с ущербным фонтаном, который никто не пытался починить. Закурили молча. Костя все не решался заговорить.

– Жень… – наконец-то Костя решился, правда, перед этим он выкурил полсигареты.

– А? – Женька поправил съехавший набок капюшон.

– Каково это – умирать? Это больно или страшно? Или…

По злой иронии судьбы именно в этот момент по Карла Маркса проехала скорая, пронзительно заревели сирены.

– В первый раз было больнее, кстати, – ответил Женька.

– В первый раз? – Костя насторожился. – Я что, два раза тебя убивал? Я чего-то не знаю?

– Да блин! – рассердился Женька и махнул рукой, в которой тлела сигарета. – Боже, ну кто вбил тебе в башку, что ты, Костя Григорьев, – непризнанный пуп земли? Представляешь, не все в мире происходит по твоей прихоти и не все события во Вселенной свершаются только потому, что ты так решил. В первый раз меня никто не убивал, в первый раз я трагически погиб.

– Расскажи!

Женька достал откуда-то банку из-под «Нескафе» и расплющил об нее окурок, потом протянул Косте, чтобы тот сделал то же самое.

– Пошли внутрь, – буркнул Женька. – Здесь околеть можно.

– И то правда, – ответил Костя, баюкая под рукавами озябшие ладони.

Вернулись в кухню, где девчонки уже приготовили всем кофе. Уселись за стол.

– Тебе Векслер рассказывал что-нибудь о Рингтеатре? – спросил Женька, энергично дуя на кофе.

– Ну да. Он там вроде как служил. Да я и сам читал – театр в Вене, который сгорел в 1881 году. Рингтеатр.

– Ну вот мы там с ним и познакомились, – сказал Женька, глотая кофе.

Костя последовал его примеру, машинально отхлебнул кофе, все еще не понимая, куда клонит Женька. Какую-то чертовщину он собирался рассказать, определенно.

– Кто с кем?

– Я же тебе рассказывал, что поступал в Перми в театральное училище?

– Ну да, – ответил Костя. Он никак не мог угнаться за Женькиной мыслью. Мысль упорно убегала.

– Я очень хотел стать артистом. А в прошлой жизни… Ты чего так на меня уставился? В прошлой жизни я служил в Рингтеатре.

Костя помотал головой, словно желая избавиться от назойливой галлюцинации. Назойливая галлюцинация, то есть Женька, сидела и непонимающим взглядом таращилась на Костю. Какая-то нестыковка была во всем этом, какая-то жуткая нестыковка. Про Рингтеатр этот… полноте, а ведь это уже было… Флешбэк, обрывок воспоминания, камера, мотор… Уфф, ничего не понятно, не жизнь, а водевиль какой-то… А воспоминаний нет, есть только воспоминания о воспоминаниях, которые по сути сами являются воспоминанием… Мысль изреченная есть ложь… А почему тогда в школе говорят, что надо писать не «ложь», а «клади»… Бред какой-то. Наверно, так ощущают мир сумасшедшие люди, подумал Костя. Ох и невесело же им. Нет, наоборот, весело. Мироздание не перестает удивлять ни на секунду.

– Какой прошлой жизни? О чем ты, Жень?

– Ну ты спросил меня, не страшно ли мне было умирать, я тебе и ответил. Кстати, разреши мне представиться. Ойген Мотль. Актер.

– Не… – только и смог произнести Костя.

Ноги сами понесли его в сторону ванной, где он минут пять умывался ледяной водой, чтобы хоть как-то прийти в чувство. Под конец руки одеревенели, а лицо, наоборот, стало пылать. Костя глянул на себя в зеркало, пытаясь найти в своем усталом взгляде признаки безумия. Да нет, он был нормален. Это Женька чокнулся. Ойген. Мотль. Полный ойгенмотль. Он никак не мог уложить в своем сознании слова, сказанные Женькой. Какой, к черту, Ойген Мотль, какой Рингтеатр? Что за бред он несет? Вот сейчас Костя вернется, умытый и свежий, с лицом, раскрасневшимся после ледяных пощечин, сделает вид, будто ничего не слышал, удачно сменит тему, чтобы они уже никогда не возвращались к разговору о Рингтеатре и, разумеется, о Векслере. Ну его. Костя покрепче закрутил кран. Сантехника в Женькиной ванной была дорогая, явно немецкая, и светилась чистотой. На зеркале после Костиного умывания остались капли, похожие на дождевые.

Костя, по-прежнему растерянный, но теперь еще и замерзший, вернулся на кухню, хлюпая носом, и снова сел напротив Женьки.

– Так вот почему ты так по-немецки хорошо шпаришь. И так странно.

– Потому что я родился в империи Габсбургов, Кость. Soll ich dir meine Geschichte erzählen?

– Oh nein! – Костю аж передернуло. – Хватит с меня историй!

Женька удивленно вскинул брови. Не Женька, конечно, а Ойген Мотль, или кто он, черт возьми.

– Костя! – кто-то сзади тронул за плечо. Костя обернулся – это была Марта. – Послушай его. Пожалуйста.

О боги, так они тут все чокнулись, подумал Костя. Они же все сумасшедшие, все-все-все! Поддаться всеобщему безумию? Выслушать герра Мотля? Ну в конце концов, что он может нового рассказать?

Внезапно Косте почудилось – он даже незаметно ущипнул себя за запястье, – что все предметы вокруг него похожи на театральную декорацию. На миг он словно бы увидел, что все эти предметы, такие как стол, кухонный гарнитур, внезапно отодвинулись и будто бы на их месте обнаружилась трухлявая деревянная стена, и не было ничего, кроме это щербатой стены, и девчонок не было, и Женьки (герра Мотля) не было, а была только сцена замшелого провинциального театрика, отнюдь не роскошного Рингтеатра, и сделалось Косте так страшно, что он готов был прямо сейчас, вот сию же секунду, встать со своего места, выбежать в коридор, не одеваясь и не разуваясь удрать в подъезд, вниз по лестнице, выскочить из подъездных дверей и бежать, бежать, бежать, бежать, не останавливаясь, пока силы не иссякнут, пока холод не добьет. Это было невыносимое ощущение, но, слава богам, оно быстро прошло. Вместо него пришла тоска, и это было понятней для Кости. Сердце заныло, как при надвигающейся смерти. Ой, ладно. Женька вот два раза погибал – и ничего же, вот он сидит, упитанный и очкастый. И с Костей тоже все будет в порядке. Определенно. Однако же тоска не отступала, сколько Костя ни пытался себя утешить. Так вот ты какой, мир идей и мир абстракций, мир, где ты падаешь вниз с высокой скалы, постоянно падаешь и не за что уцепиться, только ты и сосущая под ложечкой вечность.

– Ты готов услышать мою историю? – спросил Женька и даже очки снял, явив мирозданию свои огромные усталые и напуганные глаза.

– Нет.

– Тогда, – Женька неуклюже поднялся, – леди и джентльмены, проследуем в библиотеку. Там атмосферней.

Костя еще помедлил, дождался, пока Женька, то есть герр Мотль, не выйдет из кухни вместе с Мартой и Юленькой, и потом еще немного подождал, слушая, как из библиотеки раздаются приглушенные голоса. Тревога сменилась спокойствием, не сразу, но сменилась. Тогда Костя поднялся, поправил съехавший угол скатерти и погасил за собой свет.