– Семнадцати лет я устроился работником сцены в Рингтеатр. Было это летом 1881 года, всего лишь за несколько месяцев до трагедии.

Женьку было не узнать. Верхний свет зажигать не стали. Библиотеку освещали две настольные лампы, покрытые кокетливыми абажурами. Девчонки уселись в тени этих ламп на крохотном диванчике, их совсем не было видно, Женька же окунулся в лучи, точно конферансье на сцене. Он говорил спокойным и глубоким голосом, и на миг – вот буквально на самый миг – Косте показалось, будто они и вправду в XIX веке, и под окнами проезжают фаэтоны и ландо, и мироздание стало таким умиротворенным, точно ребенок, который плакал-плакал, а потом заснул.

– Примерно в это же время в театре появился и Роберт Векслер, – продолжил свою речь герр Мотль. – Не лишенный таланта обаятельный актер с великолепными вокальными данными (он был драматическим тенором) мгновенно состоялся в амплуа героя-любовника и быстро завоевал популярность среди зрителей и, конечно же, зрительниц. Не обладая от природы прозорливостью и не имея сколь бы то ни было значительного жизненного опыта в свои семнадцать лет, будучи простодушным и в какой-то степени наивным юношей, я тем не менее в скором времени почувствовал беду, исходившую от этого демонического человека. Несмотря на то что я испытывал искреннюю, хотя и необъяснимую симпатию к этому сумасбродному чудаку, несмотря на то что меня бесконечно восхищала его манера изъясняться и его акцент (говорил он так, словно немецкий язык вовсе не был для него родным, и мне временами казалось, будто никакой язык не был для него родным), несмотря на то что мне чертовски нравилось, как он носит шарф, перекинув через плечо, и как он курит сигару, выпуская затейливые колечки дыма, я отчетливо понимал, что Роберт Векслер, кем бы он ни был, несет с собой трагедию и смерть. Стоило только ему появиться в помещении, как сразу же начинала происходить непонятная чертовщина: сами собой гасли газовые рожки, со столов падали предметы, у дам внезапно начинались мигрени, а иные барышни с тонкой душевной организацией безо всякой видимой причины хлопались в обморок, и хорошо, что дамы того времени всегда носили с собой нюхательную соль.

Никто не знал, откуда появился этот Векслер, язвительный модник с безупречными, хотя и немного старомодными манерами, и никто не знал, куда он уйдет, что порождало бесконечное количество сплетен, и заговорили, заговорили светские ротозеи, что будто наш драматический тенор склонен к оккультизму, увлекается спиритическими сеансами – а кто тогда не был склонен к оккультизму, кто не мечтал поймать в свои спиритические сети душу Моцарта или, на худой конец, несчастного самоубийцы Герхарда М., в далеком 1825 году принявшего яд из-за несчастной любви, – и будто бы достиг он высочайшего мастерства в различных темных направлениях, и будто бы есть у него знакомцы в потустороннем мире, – и великосветские сплетники, откровенно говоря, стали побаиваться этого, не побоюсь сказать, талантливого актера.

Но я, как уже и говорилось выше, питал к Роберту Векслеру необъяснимую симпатию. Очень скоро эта симпатия переросла в некоторое подобие мании – я стал словно одержим Векслером. Нет, не подумайте, физического влечения не было и в помине. То было чувство иного порядка, одновременно и пугающее, и отрадное. Я прекрасно понимал, что от этого странного и темного чувства надо было избавляться, и я пытался избавиться, находя утешение в алкоголе и плотских утехах с многочисленными женщинами, все из которых, разумеется, были намного старше меня, ибо эти томные красавицы, принимавшие меня в своих роскошных будуарах тайком от высокопоставленных мужей, большинство из которых были крупными правительственными чиновниками, а некоторые и вовсе особами, приближенными к его величеству, знали толк в любовных утехах, да и, по правде говоря, мне самому не были интересны молоденькие инженю.

Бывали времена, когда мне начинали претить шумные компании, и я в одиночестве бродил по улицам родного города, освещенным неверным светом газовых фонарей, пытаясь прогнать из головы надоевший образ Векслера, и не мог, и всякий раз мыслями возвращался к этому человеку. И однажды я понял, и эта внезапно открывшаяся истина поразила меня, точно гром среди ясного неба, что Роберт Векслер однажды станет моей погибелью, и – вот ведь странно! – понял, что трагедия случится вне зависимости от того, буду ли я этому противиться или же смирюсь, подчинившись причудливому распоряжению высших сил. И пришло мне странное озарение, будто бы жить мне осталось недолго, я начал видеть траурные знаки в, казалось бы, очевидных и будничных вещах, и кофе мне казался черным, будто сама бесконечность, хотя никто, ни один ученый не удосужился доказать, что бесконечность относится к черному цвету и что вообще она имеет хоть какой-либо цвет; и ветер, я не шучу, начал мне нашептывать тревожные слова, самих слов я не разбирал, но знал, что они предрекают мне скорейшую гибель, я начал бояться числа восемь, как выяснилось потом, не напрасно, – словом, мало-помалу я сходил с ума.

И тогда я напрямую обратился к Векслеру и задал ему вопрос, который так меня мучил. На удивление, Векслер не стал юлить и рассказал мне о том, кто он на самом деле, и я даже не был удивлен, ибо где-то в глубине моего поврежденного сознания колыхалась, точно рыбка на дне мутного аквариума, чудовищная мысль о том, что Векслер является не человеком, но порождением нечистой силы. Узнав правду, я не испугался Векслера – напротив, я еще сильнее прежнего уверился в том, что мой долг – служить ему до самой смерти; а если все получится как надо, то и много-много после. Так я и сказал об этом его величеству, на что он усмехнулся, прищурил свои светлые глаза, полные ядовитого льда, и молвил, что обязательно, всенепременно подумает над моим предложением.

А 8 декабря 1881 года я, совсем еще юный, но уже изрядно пресытившийся жизнью человек, трагически погиб по воле злого рока, коварного стечения обстоятельств, фатальной предопределенности. Погиб с именем Векслера на устах.

Женька, точнее герр Мотль, закончил свой рассказ и словно бы стал прежним дурашливым Женькой, миновав стадию солидного, уверенного в себе Евгения Николаевича. Пока он рассказывал, то держался прямо и торжественно, точно шест проглотил, и сидел на стуле, будто это была его маленькая трибуна. Окончив же свою речь, Женька снова согнулся, прижался подбородком к спинке стула и обхватил ее руками, точно ребенка.

– Мне Векслер рассказывал про этот Рингтеатр, – после некоторой паузы произнес Костя, который все не мог поверить в реальность Женькиного рассказа. – Получается, ты сгорел заживо?

– На меня кулиса упала. Скончался я от удара по голове.

– Опять?! – Костя не хотел этого говорить, но короткое слово как-то само вырвалось, не спросив разрешения.

– Опять, – со вздохом произнес Женька.

И Костя прекрасно понял, что вот сейчас, вот в этот неловкий момент они оба подумали одинаково, но не решились произносить своих мыслей вслух.

– В моей жизни тоже была роковая любовь, – произнесла из своего угла Марта. – Он был старше меня, лучше меня, умнее меня, и мы не могли быть вместе ни при каких обстоятельствах. У нас были вялотекущие отношения, полные драмы, которые закончились тотальным фиаско. Порой мне кажется, что я ношу с собой эту драму, как медальон, и никогда не снимаю.

Марта встала со своего уютного диванчика и села на банкетку рядом с Женькой, прямо под абажуром лампы, и угловатый резкий свет исказил черты ее лица, сделав их более строгими.

– В таком случае я с собой целую шкатулку ношу, – ответил ей Костя. – И в моей шкатулке, точно в ящике Пандоры, есть и драма, и трагедия.

– Послушайте! – это Юленька подскочила со своего места. Весь Женькин рассказ она прослушала, полуприкрыв глаза, – Косте временами казалось, что она дремлет. – Ну хватит уже о грустном! – Юленька замахала руками, точно маленькая рассерженная мельница. – Ну сердце уже кровью обливается от ваших драм и трагедий! Неужели нельзя жить просто, не превращая свое существование в дешевый водевиль с роковой любовью и фальшивыми страстями!

– Юленька, я из девятнадцатого века, – напомнил герр Мотль, смотря снизу вверх на свою ассистентку. – Дешевые водевили были моей привычной средой обитания, как для вас сериалы на «Нетфликсе». Ты уж не сердись, душа моя.

Юленька демонстративно покинула библиотеку и вернулась через какое-то время, неся в руках открытую бутылку белого вина и два бокала, которые она держала подставками вверх, ухватившись тонкими пальцами за изящные ножки. Никогда еще декаданс не был так близок и так притягателен. Хотя… смешались эпохи, вот девятнадцатый век танцует рокабилли, вот юный романтик, последователь Байрона, греет ложку на медленном огне… Смешались эпохи, да…

– Будете? – Юленька помахала бутылкой перед собравшимися.

Костя отказался, припомнив, что он все-таки за рулем, Марта тоже отказалась, в результате вино досталось герру Мотлю, который без того сидел с раскрасневшимся лицом, и самой Юленьке.

– Жизнь коротка, – произнесла Юленька, которой, очевидно, выпитый глоток вина добавил вдохновения. – Все заканчивается трагедией и смертью. Люди сгорают заживо, погибают под колесами поезда, на них сваливается горящая кулиса. Но можно хотя бы на минутку, хотя бы на сотую долю секунды не вспоминать о том, что нас ждет? О том, что мы смертны, о том, что рано или поздно каждый из нас обнаружит себя в ящике из сосны…

– Меня в цинковом хоронили, – встрял Женька, древнегреческий бог уместности. – В цинковом и в закрытом. Потому что у меня всю башку раздристало.

– Это я его убил, – поспешил добавить Костя, который теперь не забывал ни на секунду о том, что натворил тем далеким июньским вечером.

– Жизнь, смерть, убийства, фатум, судьба, пункт назначения… – Юленька одним махом выпила все содержимое бокала. – Чем больше мы об этом думаем, тем страшнее становится.

– Ох, – произнесла Марта и задумчиво покачала головой. – Ох, надеюсь, нас не подслушивают сейчас богини судьбы, неумолимые, беспощадные и обладающие скверным чувством юмора, ибо, если они обрушат свой гнев на Юльку, ей не поздоровится, и тогда она, вероятно, повторила бы судьбу Марии Лазич, несчастной возлюбленной Афанасия Фета, чье платье вспыхнуло из-за пламени лампадки, или не менее несчастной жены Есенина Айседоры Дункан, задушенной шарфом, или повторила бы судьбу одного из тех бедолаг, о которых мы читаем в желтых интернет-изданиях. Упс!

Все замолчали на краткий миг, словно ожидая, что сейчас мироздание взбесится и начнет пулять в бедную Юльку свои смертоносные дротики, а Костя еще подивился столь глубоким познаниям Марты в области поэзии и предположил, что она, вероятно, готовила в школе реферат на эту тему, а что касается статей наподобие «100 самых глупых смертей от ручной бензопилы», то он и сам их иногда почитывал. Но ничего смертельного, слава богам, в этот ласковый вечер не происходило: за окном зажигались фонари, не газовые, а вполне земные, электрические, их молочно-белый свет проникал в библиотеку через тюлевые занавески, эти занавески вряд ли планировали уподобиться злосчастному шарфу и кого-то задушить, и все было спокойно и размеренно. Но Костя засобирался домой.

– Да посиди еще! – в один голос воскликнули девчонки.

– Нет, не могу. Меня дома ждут.

Правда, в прихожей он возился непростительно долго. Долго обувался, долго нашаривал в потемках пальто, отчего-то не решаясь включить свет. Вообще, он так и не понял, где тут выключатель. А Женька смотрел на него сверху вниз, смотрел, как он, согнувшись, без ложечки натягивает ботинки, смотрел и ничего не говорил.

– А может, останешься?

– Не, – Костя наконец-то поднялся и какое-то время постоял, наблюдая за тем, как перед глазами мелькают серебристые искорки.

– Жаль.

– Да ладно, – Костя поправил воротник пальто. – У тебя же там явно оргия намечается. Не хочу мешать.

– Ой, ну какая оргия, – в скорбной темноте прихожей Женьку почти не было видно. – Какая оргия, о чем ты. Так, обыкновенный тройничок.

– Жень. Векслер, Рингтеатр, актерство это его… Как люди-то к нему попадают? Как ты попал, я вроде понял. Девчонки, Ника с Ясминой, блондин и усач, свита его. Но… почему именно они? И почему ты? Ну я, типа, убийца, хорошо. А… все?

– А мы все ненормальные, Кость. Чокнутые. Убийцы и самоубийцы, несчастные жертвы, трагически погибшие – он любит, чтобы был надрыв. Таких людей, разбитых, покалеченных и проклятых, он и привечает. Понял?

«Возможно, когда-нибудь, – подумалось Косте, – и пойму. Возможно, когда-нибудь, но, скорее всего, никогда».

– Ну я пошел, – ответил Костя. Прощание определенно затянулось. – Прости меня за все.

– Я-то простил. Теперь очередь за тобой.

Женькины слова повисли в темном воздухе на мгновение и пропали, растворившись без остатка.