Векслер принимал в огромном особняке из белого камня, и Костя готов был поклясться, что ни разу прежде он не видел этого прекрасного здания, что и не было его прежде, что не мог такой чудесный архитектурный цветок вырасти в Воскресенске-33. Этот особняк был явно перенесен сюда из другого мира. Здешняя реальность не могла произвести на свет ни ажурную балюстраду, ни крутые ступеньки, ни летнюю веранду, ни высокие стрельчатые окна – здешняя реальность и слов-то таких не знала. Более всего особняк Векслера походил на элитный санаторий где-нибудь в центре Сочи.

Поднялись по ступенькам на крыльцо. Ясмина шла впереди, точно гордая принцесса, Костя с Женькой плелись в арьергарде. Костя все никак не мог отделаться от ассоциаций с телепередачей «Что? Где? Когда?», которую любил смотреть в детстве. Ему все казалось, что сейчас распахнутся двери и к ним торжественно выйдет, например, довольный и радостный Борис Бурда, держа в руках заветную хрустальную сову. А может, и не Борис Бурда, и не Федор Двинятин, и не Александр Друзь, и даже не Андрей Козлов, а сам, чем черт не шутит, Якоб Левинсон.

Двери действительно распахнулись, но на пороге показался всего лишь лакей в ослепительной золотистой ливрее. Он пропустил внутрь Ясмину, Евгения Николаевича и Костю и даже склонил золотистую голову в знак почтения. Тут же подлетел другой лакей, лицом ничуть не отличимый от первого, такой же стройный, румяный и златовласый, забрал у всех верхнюю одежду и куда-то ее поволок, очевидно в гардероб. Костя не сразу заметил, что вместе с одеждой златоглавый лакей уволок еще и Ясмину Керн, потому что они остались с Женькой вдвоем посреди огромной залы. Его начала бить крупная дрожь. И ровно в тот момент, когда Костя уже захотел провалиться сквозь землю или бежать отсюда без оглядки, на сцене появился еще один светловолосый гражданин в безупречном костюме.

– Гутен абенд, господа, – произнес он, приблизившись.

Он внимательно осмотрел вошедших, словно давая им мысленную оценку. Костя под его трепетным взглядом аж съежился. Более всего его смущала, конечно же, мятая рубашка.

– Обер-церемониймейстер фон Хоффман, – отрекомендовался блондин, даже в знак вежливости не подав вошедшим руки.

– Я, пожалуй, пойду, – засуетился Женька. – У меня дел много. Гуте нахт, герр Хоффман!

– Фон Хоффман, – ледяным тоном поправил обер-церемониймейстер. – Фон Хоффман.

– Ага, – вякнул Женька и поспешил свалить, оставив Костю наедине с этим кристальным Хоффманом, который «фон».

Если бы порядок был человеком, он определенно бы выглядел как господин фон Хоффман. Орднунг, сферический орднунг в вакууме. Внешний вид обер-церемониймейстера был безупречен до тошноты – идеальный черный смокинг с шелковыми обшлагами, насмерть отутюженные брюки со стрелками, которые (и брюки, и стрелки!) можно было смело отправлять в палату мер и весов, лакированные ботинки, сверкавшие безупречной чистотой и отражавшие яркий свет огромных люстр. Костя в мятой рубашке готов был провалиться в преисподнюю, настолько ему было стыдно перед этим невыносимо идеальным фон Хоффманом, и останавливало его только то, что он отчетливо понимал, что, скорее всего, именно в преисподней они сейчас и находятся. Светлые волосы обер-церемониймейстера были разделены на прямой ряд по моде двадцатых годов и обильно напомажены каким-то средством, скорее всего бриолином, острые скулы словно были готовы прорвать тонкую кожу и выйти наружу, а еще он носил очки с еле заметной оправой, но толстыми стеклами, и из-за этих старомодных очков его светлые голубые глаза, искаженные линзами, выглядели немного безумно.

– Григорьев? – холодно осведомился фон Хоффман.

– Все верно, – дежурно ответил Костя, пытаясь хоть немного осмотреть помещение и не выглядеть при этом как восьмиклассник из школы коррекции, которого в первый раз за ручку привели в Третьяковку.

Они находились в небольшой по размерам зале – спортзал в Костиной школе был не намного, но побольше. Зала освещалась тремя огромными хрустальными люстрами, и лампочки в этих люстрах давали резкий и очень болезненный свет. От этого света у Кости моментально начали слезиться глаза. Мраморные стены, украшенные лепниной, как в доме самого успешного цыганского барона. Блестящий паркетный пол, идеально чистый, будто бы, прежде чем пройти по этому паркету, всем гостям приходилось мыть свою обувь с мылом, – вот настолько первозданным все выглядело. А собственно, и все – мебели никакой в этой зале не было.

– Вы опоздали, господин Григорьев, – Хоффман говорил тихо, неторопливо, роняя слова, как мелкие льдинки.

– Я прошу прощения.

– Я вас извиняю исключительно ввиду того, что вы здесь новый человек, – ответил обер-церемониймейстер. – Волнение, юноша, можете оставить за порогом. От вас ничего не требуется – можете общаться с гостями, можете нет. Расслабьтесь, развлекайтесь и наслаждайтесь свободой.

Тут Хоффман поворотился на каблуках и, оставшись повернутым вполоборота к Косте, задумчиво приподнял указательный палец, словно вспоминая что-то.

– У вас будет спутница – милая Дейзи. Я сейчас вас познакомлю. Пойдемте со мной.

Хоффман уже повернулся спиной и направился в сторону еле заметной двери в углу – Костя только сейчас обратил на нее внимание, а может быть, она только сейчас и появилась. Ему не оставалось ничего другого, кроме как покорно пойти за этим кристаллическим обер-церемониймейстером фон Хоффманом.