Северная часть Солимбрии кишела разбойниками ничуть не меньше южной части. Думаю, что некоторые из тех свирепого вида людей, встречавшихся на дорогах или в трактирах, принадлежали именно к этому сословию. Иные бросали на меня недобрые взгляды, но ни один храбрец не напал. Полагаю, что моя внешность отвращала от любых кровожадных намерений, которые могли у них зародиться.

На второй день отъезда из Солимбрии я добрался к подножиям холмов горной Эллорны. За ужином показал трактирщику, некоему Хадрубару, имеющуюся карту и спросил его о дороге через горы.

– Трудно сказать, – ответил он. – Игольное Ушко, – он указал на то место на карте, что означало переход через гряду, – погребено зимой под снегом. Сейчас разгар лета, и проход должен быть открыт еще два, а то и больше месяца. Но ни одному путешественнику не удалось проникнуть на земли хрунтингов.

– А как же те, кому нужно на север?

– Некоторые пытались пробраться, но назад не вернулся ни один. Кое-кто говорит, что тропу стерегут заперазхи.

– Кто-кто?

– Заперазхи – это такое племя пещерных людей, обитающее в тех краях. Каждый год, когда открывается проход, они совершают налеты на тропу. Правительство призвало их к порядку. Но с дикарями ни в чем нельзя быть уверенным наверняка.

– А как выглядят эти пещерные люди?

– Хочешь взглянуть? Пошли.

Он провел меня в кухню. Там мыл посуду сердитого вида темноволосый юнец. Шею его охватывал тонкий железный обруч – указатель статуса раба.

– Это Глоб, мой раб-заперазх, – сказал Хадрубар. – Существо с отвратительным характером. Возня с ним обходится куда дороже, чем он стоит сам.

– Пещерные люди регулярно забираются в рабство?

– Лишь в том количестве, которое положено по договору.

– Однако договор, очевидно, не вернет свободу господину Глобу?

– Нет, конечно! Когда договор принимался, кое-кто высказывал подобные глупые предложения, но те солимбрийцы, что заплатили хорошие деньги за рабов, подняли такой шум, что архон отклонил предложение. В конце концов, изымание у нас личной собственности было бы тиранией, на которую не согласился бы ни один мыслящий человек.

Сопровождая меня обратно в трактир, Хадрубар продолжил уже тише, чтобы не услышал Глоб:

– При прошлых архонах граница охранялась так хорошо, что у беглецов были очень незначительные шансы, но теперь…

– Как говорим мы на земле демонов, – вставил я, – своим пророкам мы не верим, а чужие к нам не жалуют.

Хадрубар бросил на меня недовольный взгляд:

– Не трать свою симпатию на этих полуживотных, что не цивилизуются даже тогда, когда их к этому принуждают.

– Это не мой мир, господин Хадрубар, и не мое дело, как обитатели Первой реальности обращаются друг с другом. И, тем не менее, меня часто озадачивает та пропасть, что лежит между вашими основными принципами и реальными действиями. Вот, например, вы презираете примитивный народ Глоба, а в это же время вы, солимбрийцы, верите в то, что все люди созданы равными!

– Ты неверно понял, демон. Иммур создал всех солимбрийцев равными, это ясно как день. А вот кто сотворил других людей мира и как – этого я не знаю. У заперазхов собственный бог по имени Рострой. Возможно, этот самый Рострой и сотворил заперазхов; если так, то он плохо справился.

Я не стал продолжать этот разговор, решив, что нелогично спорить насчет заперазхов, не зная лично никого из этих людей.

Новария отличалась великолепными дорогами, связывающими столицы одиннадцати государств (двенадцатое государство, Цолон, находится на острове Западного океана, за побережьем Солимбрии). Но та дорога, что вела к северу от Солимбрии, содержалась в чудовищном состоянии. После того как она пересекла границу – в этом месте я обнаружил еще одно заброшенное здание таможни, – дорога превратилась в обычный тракт, более-менее пригодный для вьючного животного, но малоудобный для передвижения в повозке на колесах. В более крутых местах потоки воды смыли земляную плоть с каменных костей гор. Моя бедная старая кляча скользила и спотыкалась на камнях так, что мне приходилось спешиваться и вести ее в поводу, карабкаясь с холма на холм.

К концу первого дня после выхода из трактира Хадрубара граница осталась далеко позади и начался подъем. Все следующие три дня я поднимался в гору, а снежные вершины впереди все приближались и приближались. Подножия холмов были покрыты густыми зарослями деревьев с темно-зелеными иголками, казавшимися в ненастье почти черными. По мере того как я поднимался все выше, леса становились менее густыми, пока не превратились в растущие отдельно деревья.

Как и предупреждал меня Хадрубар, путников здесь не было. Тишина нарушалась лишь шумом ветра, журчанием ручья, да эхом от стука по камням копыт коняшки. Вдали виднелись стада диких коз и горных баранов, а однажды на пыльном склоне появился медведь, чем напугал мою лошадь.

Я страдал от усиливающегося холода. Одежда, которую дал Айзор, мало помогала, поскольку мы, демоны, не имеем источника внутреннего тепла, подобно высокоразвитым обитателям Первой реальности. Наши тела охлаждаются согласно температуре окружающего воздуха, и соответственно, замедляется наша жизнедеятельность. Две первые ночи я получал от походного костра достаточное количество тепла, чтобы его хватало на следующий день, но потом оказалось необходимым останавливаться еще и в середине дня – разводить костер и хорошенько себя прогревать.

На пятый день после выхода из трактира я достиг перевала, называемого Игольным Ушком. Тропа вилась вверх и вниз через страшную пропасть. Здесь и там лежали сугробы снега. Слева и справа поднимались огромные, в снежных шапках пики.

В полдень – по моим карманным солнечным часам – я остановился, чтобы развести костер. Лошадь съела маленькую горсточку зерна, захваченного для подобных надобностей, ибо травы на такой высоте росло очень мало.

Собирать хворост для костра оказалось делом нелегким: единственное, на что можно было рассчитывать, – это на несколько сучьев и разбросанный кое-где кустарник. К тому же холод и разреженность воздуха сделали меня таким вялым, что я едва мог двигаться. После часа усилий я собрал достаточно валежника, двигаясь подобно одному из тех садовых существ, которых обитатели Первого уровня называют улитками, и развел огонь.

Едва я сделал это, как произошло нечто странное. Усики различили присутствие волшебства. Затем на меня с ревом обрушилась волна ледяного воздуха. Она, казалось, пришла откуда-то сверху. Налетела на маленький костер, он ярко вспыхнул, а потом мгновенно погас.

Я поднялся на ноги, думая добавить в костер сучьев. Но к тому времени как встал, холод так замедлил движения, что я казался столь же активным, как статуя. Не имея хорошей опоры, я медленно осел – к счастью, не в затухающий костер – и застыл в той самой позе, которую принял, перед тем как потерять контроль над движениями.

Лошадь навострила уши, фыркнула и заковыляла прочь. Затем последовал звук пущенных из пращи камней и свист стрел. Лошадь заржала, попятилась и упала – несколько стрел попали ей в бок. Другие, пролетев мимо цели, зазвенели, ударившись о камни. Одна упала рядом со мной, и я увидел, что наконечник стрелы напоминает стекло.

Позже я узнал, что так оно и было. Пещерные люди Эллорны находятся по состоянию культурного развития в каменном веке. Обнаружив, что стекло легко поддается обработке, они взяли в обычай отправку в Солимбрию мехов в обмен на разбитые бутылки и оконные стекла. Из них они изготавливали наконечники для стрел и оружие.

Лучники появились из-за валунов и устремились по тропе. Некоторые принялись разрезать мертвую лошадь ножами из кремня и стекла. Другие сгрудились вокруг меня.

С первого взгляда заперазхов можно было принять за этаких людей-медведей, но, когда они подошли поближе, я понял, что подобное впечатление складывается в результате того, что все предметы их одежды были сделаны из меха. Они явно принадлежали к тем же особям Первой реальности, что новарцы и прочие обитатели, не имеющим отношения к другим расам, как, например, Унгах. В среднем эти были выше и плотнее новарцев. Насколько мне удалось разглядеть сквозь меховые капюшоны, бороды и грязь, они не являлись уродами по эталонам Первой реальности. Волосы у них имели различные оттенки, а глаза были коричневыми или серыми. Но их запах был просто ужасен. Я ничего не мог поделать, чтобы его избежать.

Они что-то кричали на своем языке, будучи даже большими болтунами, чем новарцы. Я, естественно, не понял из их лопотания ни слова. Среди прочих, казалось, было два вождя: очень высокий средних лет человек и согнутый временем белобородый старик. Первый отдавал распоряжения, но временами вполголоса спрашивал совета у второго.

Они перевернули меня, расстегнули на мне одежду и рассматривали во всех деталях, показывая пальцами и много болтая. Наконец четверо из них подняли меня на плечи, каждый держал за одну из конечностей, и понесли. Остальные следовали за нами, груженные кусками мяса лошади, от которой не осталось на земле ничего, кроме скелета.

Я почти не видел дорогу, по которой меня тащили, из-за того что находился в неудобном положении и не мог ни повернуть голову, ни вращать глазами. Мог лишь смотреть в небо, полуприкрыв веки, чтобы не слишком слепило солнце.

Заперазхи вошли в селение, состоявшее из кожаных палаток, теснящихся у входа в большую пещеру, которая располагалась в основании скалы. Меня пронесли по улице, заполненной женщинами и детьми, к этой самой пещере. Темнота ее скоро уступила место свету факелов и многочисленных маленьких каменных ламп, расставленных вдоль стен всего помещения. Каждая такая лампа являла собой глубокую тарелку с ручкой с одной стороны и фитилем в ферме кусочка мха, плавающего в озерце растопленного жира.

В глубине пещеры, тускло освещенная, стояла статуя, в два раза превышающая человеческий рост. Вероятно, она была изваяна из огромного сталагмита. Вместо глаз и рта у нее были дыры, вместо носа – выпуклость, а мужской орган столь же велик, как и каждая из циклопических конечностей.

Некоторое время все заперазхи игнорировали меня. Все время кто-то входил и выходил, не смолкал гул разговоров.

Из-за костров, разведенных у входа, ламп и факелов, дыхания множества заперазхов в пещере было теплее, чем на улице. Я начал прогреваться и обнаружил, что могу водить глазами, потом двигать годовой и, наконец, пальцами на руках и ногах.

Пока я все еще планировал, как лучше использовать вновь обретенную подвижность, белобородый старец, которого я уже видел раньше, пробрался сквозь массу людей и остановился надо мной, держа в руке лампу. Потом он схватил меня за руку и резко ее рванул.

Мне следовало бы притвориться, что я все еще не способен двигаться, но движение это было слишком неожиданным и застало меня врасплох. Я вырвал руку у заперазха, выдав тот факт, что вернул возможность двигаться. Старик позвал нескольких членов племени, и они поспешили к нему. Некоторые сорвали с меня плащ и шапку, данные Айзором, другие связали лодыжки и кисти рук. Те, что отобрали одежду, забавлялись, примеряя ее на себя и громко хохоча при виде того, как она меняет их внешность.

Старец опустил свою лампу и сел подле меня, скрестив ноги. Он задал мне вопрос на языке, которого я не знал. Я мог лишь смотреть на него. Тогда он сказал на ломаном новарском:

– Ты говоришь по-новарски?

– Да, сэр.

– Кто ты?

– Меня зовут Здим. К кому имею честь обращаться?

– Я Йурог, шаман… по-вашему колдун из племени заперазхов. Но кто ты? Ты не человек.

– Нет, сэр. Я не человек. Я демон из Двенадцатой реальности, посланный с поручением синдика Ира.

Могу ли я взять на себя смелость узнать о ваших целях?

Йурог хмыкнул:

– Демоны – дьяволы, существа колдовские. Но у тебя, по крайней мере, хорошие манеры. Мы принесем тебя в жертву Рострою. – Он кивнул на идола в задней части пещеры. – Тогда Рострой пошлет нам много овец и коз для еды.

Я попытался объяснить причину путешествия и важность миссии, но он лишь посмеялся моим объяснениям.

– Демоны – лживые существа, – сказал он. – Это всем известно. Мы не боимся тебя, черный человек, даже если ты и демон.

Я спросил:

– Шаман Йурог, объясните мне, прошу вас. Мне сказали, что в соглашение между вашим народом и солимбрийцами входит пункт о свободном проходе путешественников через перевал Игольное Ушко. Почему же тогда вы меня поймали?

– Соглашение никуда не годится! Солимбрийцы обещали давать каждый месяц быка, чтобы мы позволяли ходить по тропе. Когда Гавинда стал главным солимбрийцем, он перестал посылать быков. Он не держит соглашение, мы тоже его не держим. Все чужеземцы – лгуны.

– Вы поймали меня с помощью магического заклинания, которое заставило меня окаменеть.

– Конечно. Моя великий колдун. Ха-ха!

– Но послушайте. Вы зарезали для еды мою лошадь, а это означает почти столько же мяса, сколько дал бы бык, если бы солимбрийцы его вам послали. Не считаете ли вы, что это честная плата за то, чтобы позволить мне пройти через перевал?

– С тобой соглашения нет. Ты враг. Все чужеземцы – враги. Все демоны – враги. Их нужно приносить в жертву, если мы их ловим. Но я вот что скажу. Заперазхи хотят снять с тебя шкуру медленно, но из-за того, что ты милый демон с хорошими манерами, и из-за лошади я тебе перережу горло чик-чик, и ты совсем не почувствуешь боли. Хорошо с моей стороны, да?

– Да. И все же было бы лучше, если бы вы обращались со мной как с другом…

Прежде чем мне удалось шире развернуть эту интересную дискуссию, подошел второй вождь и заговорил с Йурогом на его родном языке. Йурог ответил и добавил на своем виртуозном новарском:

– Главный должен познакомиться с гостем. Это демон Здим. Здим, познакомься с Вилксом, главным заперазхом. У меня тоже хорошие манеры, да?

Затем главарь и шаман вместе отошли. В течение нескольких часов мне не оставалось делать ничего другого, кроме как лежать в путах и следить за тем, как пещерные люди готовятся к большому празднеству. Первой его частью должна была быть церемония в честь Ростроя, за которой должен был последовать пир останками моей лошади, омытыми здешним сортом пива, которое они держали в кожаных мешках.

Солнце клонилось к закату, когда заперазхи собрались на зрелище и расположились полукругом у входа в пещеру. Мужчины заняли первые ряды, женщины и дети – остальные. Многие женщины кормили своих младенцев с помощью выступающих желез, что отличают всех женских особей высокоразвитого мира Первой реальности. Нужно заметить, что толпа невероятно воняла. Усики уловили присутствие напряженного ожидания.

Один из членов племени сел подле статуи Ростроя с барабаном, а другой, держащий в руке деревянную дудку типа флейты, устроился с другой стороны от идола. Вилкс произнес речь. Она длилась и длилась. Вождь жестикулировал, потрясал кулаками, топал, кричал, ревел, рычал, шептал, смеялся, рыдал – в общем, переживал всю гамму человеческих эмоций.

Из-за толпы я не мог определить с помощью усиков, насколько искренен был Вилкс. Но племя принимало слова оратора почти с благоговением. Это можно было понять, если принять во внимание полное отсутствие развлечений по сравнению с жизнью горожан.

Наконец Вилкс закончил, и заиграли музыканты. На сцену выступил рой танцоров, голых до пояса и расцвеченных красками. Они кружились и раскачивались.

При этом танцоры постоянно кричали друг на друга.

Все были так увлечены танцем, что на время забыли обо мне. Теперь, когда двигательная способность полностью вернулась ко мне, я подергал путы. Они ни в коей мере не могли сравниться с теми, которыми связывали меня люди Айзора, ибо заперазхи сочли меня не более сильным, чем обычный человек. Пока глаза присутствующих были прикованы к танцорам, я, применив полную силу, разорвал веревки на запястьях. Выждав немного, пока восстановится циркуляция в членах, разорвал путы и на лодыжках.

Затем я начал очень медленно перемещаться по полу пещеры в направлении выхода. В тусклом свете никто не заметил, как я проскользнул за один из выступов, образованных сидящими.

Когда это стало безопасно, я перекатился по полу и встал на четвереньки. Я почти уже достиг выхода, когда один из детей заметил меня и испустил громкий вопль.

На этот звук оглянулась женщина и тоже закричала.

Прежде чем кто-либо успел схватить меня, я вскочил на ноги и бросился к выходу. Пещера позади меня казалась кипящим котлом, ибо все присутствующие пытались одновременно броситься в погоню.

Я рванул из пещеры и промчался мимо палаток. Пробегая мимо костра, возле которого были сложены куски мяса – останки моей лошади, я успел выхватить кусок, прежде чем нырнуть во тьму.

Будь воздух теплее, я с легкостью ускользнул бы от заперазхов. Моя сила и способность видеть в темноте давали преимущество перед обитателями Первой реальности. Но холод высот вскоре замедлил мои движения, так что скорость продвижения приблизилась к скорости здешних обитателей.

За моей спиной мчалась, преследуя меня, толпа жителей пещеры. Каждый раз, когда в свете факелов сверкала моя чешуя, они испускали громкий вопль. Я бежал вниз по каменистому склону, устремляясь то влево, то вправо, чтобы сбить с толку преследователей. Но они были проворнее, чем обычные люди. Куда бы я ни повернул, повсюду за мной, подобно рою светящихся насекомых, устремлялся свет факелов. Постепенно меня нагоняли. Мои движения замедлялись, по мере того как холод проникал в тело.

Знай я лучше местность, несомненно, сбил бы их с толку каким-нибудь трюком, но – увы! – местности я не знал. Погоня приближалась. Поверни я назад, мог бы убить двух-трех, но потом бы закоченел и меня б забили насмерть орудиями из камня и стекла. А это, я был уверен, огорчило бы мадам Роску и синдиков, которые доверились мне.

Стрела пролетела мимо цели. Мною начало овладевать отчаяние.

Уверившись, что они меня видят, я изменил цвет на самый бледный, какой только был в распоряжении, – жемчужно-серый. Затем метнулся вправо. Когда они бросились за мной, триумфально вопя, я метнулся за выступ, находящийся в стороне от тропы. Исчезнув на мгновение от взглядов преследователей, резко изменил цвет на черный и бросился влево, перпендикулярно своему прежнему направлению.

Тем временем толпа продолжала мчаться туда же, куда и раньше. Я же тихонько ковылял в другую сторону, стараясь не потревожить какой-нибудь камень и не создать шум. К тому времени, когда племя обнаружило, что их светло-серая цель уже не маячит впереди, и остановилось, крича и размахивая факелами, я был уже вне пределов их досягаемости.

К рассвету я нашел тропу через Игольное Ушко и находился на пути сквозь северные склоны Эллорны к уступам Швена.

В период моего пребывания в плену и бегства я был склонен согласиться с мнением трактирщика Хадрубара о заперазхах. Пробираясь же сейчас по тропе в розовом свете зари и подгрызая время от времени конину, достиг более рациональной позиции по этому вопросу. Заперазхи лишь действовали согласно нормам поведения обитателей Первой реальности, которые инстинктивно делились на враждебные группы. Каждый член такой группировки смотрел на все прочие как на толпы неполноценных людей, а если проще – как на законную добычу, существ, охота на которых разрешена законом. Подобные деления могли проходить под любыми предлогами: раса, нация, племя, вера – годилось любое различие.

Будучи, как они считали, обиженными солимбрийцами, заперазхи, мыслящие обычными человеческими категориями, воспылали враждебными чувствами по отношению ко всем новарцам. Поскольку я работал на новарское правительство, они меня поместили в ту же категорию. Факт состоял не в том, что заперазхи были «дикарями» в отличие от цивилизованных новарцев, но в том, что все человеческие существа несли в себе частицу этого дикарства, хоть порой и прикрывали ее цивилизованными манерами и обычаями.