Дома за ужином Алекс молчал как партизан. Его распирало изнутри, но он не мог рассказать Алисе о грядущем повышении. То ли сам еще в него не верил, то ли сглазить боялся.

«Вот когда реально до дела дойдет, тогда и сообщу, – решил он. – А раньше времени праздновать нечего».

Но бессонная ночь не успокоила его, и за завтраком щеки Алекса пылали лихорадочным румянцем. Ему хотелось выбраться куда-нибудь загород или забраться на крышу многоэтажки и поорать – во всю глотку, исступленно, а потом рассмеяться.

Алекс был счастлив как никогда: впервые за столько лет у него появилась надежда на нормальную жизнь. Он станет главным по цеху, расплатится с долгами, выучит сестренку. А там и о своей жизни подумать можно.

И кто знает, вдруг в самом деле Игорь Петрович оставит его директором за себя? Такое Алексу даже во сне не снилось. Это была настоящая мечта.

Ложечка громко дзинькнула о бокал.

Но его ли это мечта? Или какого-нибудь Лескова-младшего?

Алекс мешал чай слишком уж долго, и Алиса это заметила, но все не решалась спросить, в чем дело. Только нервно заплетала и расплетала кончик косы ниже резинки.

– Лёш, – наконец подала она голос. – У тебя все нормально?

Он метнул в нее взбудораженный взгляд через маленький стол, коротко улыбнулся. Страшно хотелось все рассказать, поделиться своим триумфом. Да и кто еще мог за него искренне порадоваться, кроме Алиски?

Но пока рано.

Алекс ненавидел что-то кому-то обещать, а потом не оправдывать надежды. Однако лицо сестры было таким взволнованным, что он понял: если промолчать, Алиска опять надумает себе какой-нибудь ерунды и разревется и будет ночами по десять раз бегать в туалет – не потому, что хочется, а от нервов. Это у нее с детства осталось.

– Да не переживай, Лисик, все нормально, – сказал он, легонько щелкнув ее по носу. – Просто одно дело важное намечается. Если все получится как надо, будет очень-очень хорошо. Но пока рассказать не могу, не хочу бежать впереди паровоза.

Лицо Алисы нисколько не расслабилось, наоборот, между светлыми бровями появилась морщинка.

– Лёш, это же не что-то опасное, да?

Он закатил глаза.

– Да что ты уже себе насочиняла там? Это по работе, я про завод.

– А-а-а! – сестренка сразу просветлела, заулыбалась, и весь ее вид как бы говорил: «Кажется, поняла!»

Наверное, она подумала, что речь о премии или каком-нибудь звании «Токарь года», к которому прилагалась солидная доплата. Пару раз Алекс был близок к этому, но срывалось.

Алиса вымыла посуду после завтрака и убежала в школу, оставив старшего брата дома.

Игорь Петрович вчера настоял на том, чтобы Алекс отдохнул и выспался хорошенько, а не брал две смены подряд, как обычно. Выходной оплатили, так что глупо было не воспользоваться. Алекс хотел подработать где-то еще, но в местах, где он обычно шабашил, лишние руки сегодня были не нужны.

Так что он завалился обратно на диван и попробовал наверстать бессонную ночь. Но ему не спалось. Тело зудело от избытка энергии. Надо было куда-то выплеснуть скопившиеся внутри чувства.

Неожиданно для самого себя Алекс подошел к старенькому серванту и, встав на табурет, достал с самого верха чехол. Закашлялся от пыли. Алиска была чистюля, но ей не хватало роста, а стремянки, пылесоса или хотя бы надежного стола дома не имелось.

Алекс уже и не помнил, когда в последний раз брал в руки гитару. Прикасаться к струнам теперь было для него ритуалом мазохизма. Он не мог играть, не мог даже видеть этот инструмент, но и продать тоже не мог.

Раз 15 он набирал Нику то же сообщение, что и вчера во время перерыва, но так и не отправил. Даже в самые тяжелые времена изворачивался, не спал ночами, чтобы подработать, но гитару не продавал. Это была память о маме и прежнем, счастливом себе. Избавиться от нее было как кусок из души вырвать, причем лучший ее кусок.

Алекс бережно протер чехол и вынул инструмент. Черно-зеленый, блестящий. Любовно погладил гриф, подключил наушники с усилителем, чтобы не беспокоить соседей, и с трепетом в сердце зажал пару знакомых аккордов. Струны здорово расстроились, пока лежали без дела, и пришлось долго подкручивать колки, помогая себе голосом.

Алекс с удивлением понял, что все еще неплохо поет. Из-за курения его тенор обрел хрипотцу, которой раньше не было, но это Алексу даже шло. Добавляло звучанию глубины и проникновенности. Теперь он пел более низко и бархатисто.

На руках давно уже были другие мозоли – заводского трудяги, а не музыканта, – но пальцы быстро вспоминали нужные движения, словно бы только и ждали этого момента.

Алекс наиграл одну песню HUSKY, потом другую, третью, но все было не то. В школе он писал о девчонках, бунтарстве и тупых подростковых приколах. И хотя все эти треки появились из самого его сердца, питаясь чувствами и переживаниями Алекса, он их давно перерос. Теперь душа требовала другого. И это другое рвалось наружу потоками новых слов и вихрями новых мелодий.

Алекс даже не заметил, в какой момент его прорвало.

Полетели с подоконника листки с распечатками Алисиных старых рефератов, на полях стали появляться нацарапанные рваным почерком строки.

Робкий голос постепенно набирал силу, страсть, и вот уже Алекс притопывал ногой, во всю глотку изливая в мир внутреннюю лаву в динамичном припеве:

Алекс очнулся от того, что хлопнула входная дверь.

На пороге стояла, сжимая лямки рюкзака, обалдевшая Алиса, а из-за ее плеча выглядывала кудрявая белая голова соседки снизу. Это была Любовь Михайловна, бывшая учительница Алекса.

Он торопливо снял наушники, и на него тут же полился поток возмущения.

– Алексей, это что такое? – громко восклицала соседка, отпихнув Алису в сторону. – Ты что, с ума меня свести решил? Чего ты горланишь на весь дом? Еще и уши заткнул, не слышишь ничего! Я тебе по батарее, знаешь, сколько стучала? У меня аж давление поднялось! – одной рукой она схватилась за сердце, другой оперлась на стену и со стоном опустилась на подставленную Алисой табуретку.

– Извините, Любовь Михална, – сконфузился Алекс, снимая гитару с плеча.

– Алексей, ты это дело прекращай! – погрозила ему пальцем соседка. – Ты уже не в школе, давно не подросток с гормональной дурью.

Она еще повозмущалась, выпила принесенной Алисой воды и убралась наконец восвояси.

Алекс и правда чувствовал себя подростком, которого поймали за гаражами с сигаретой. Он торопливо сунул гитару обратно в чехол и вдруг ощутил тычок в плечо.

Алиса стояла рядом и заговорщически улыбалась. Лицо ее сияло, будто подсвеченное изнутри, глаза – как два восторженных огонька.

– Лёш, это откуда вообще? – спросила она и аж подпрыгнула, взвизгнула. – Это было капец как круто! Я даже музыку не слышала, а меня так закачало! И голос у тебя такой обалденный стал!

Алекс, кажется, покраснел до ушей.

– Да я просто, – пробормотал он. – Пыль вытереть наверху решил, ты ж давно просила. А тут выходной, а подработка отменилась. Ну и чего-то…

– Пыль, значит? – хмыкнула Алиса.

– Ну да, а что? – Алекс чувствовал, как пылает его лицо.

Алиса набрала воды в чайник.

– А я думала, ты решил в музыку вернуться, – она вдруг уселась рядом, приобняла Алекса, посмотрела внимательными мамиными глазами. – Слушай, Лёш, ты если хочешь… Ну то есть… Ты больше не думай обо мне, ладно? Не ищи подработки помимо завода, отдыхай хоть иногда. Я справлюсь. Пробные экзамены на отлично пишу, точно поступлю на бюджет. Стипендию буду получать, жить смогу в общаге, начну подрабатывать. А ты вернись в музыку, а? Хоть по выходным. Ты же ей прямо горишь, я тебя сто лет таким…

– Да какая музыка, – отмахнулся Алекс и грубовато запихнул гитару обратно на сервант. – Поезд давно ушел. Я уже старый пердун по меркам музыкантов, рожа не смазливая, да и навыки растерял. Надо заниматься тем, от чего гарантированно есть толк и деньги.

– Но можно же как хобби, – не уступала сестра. – И сейчас век соцсетей. Если запишем, как ты поешь, и видео разлетится…

– А-ли-са, – нахмурился Алекс.

Та закатила глаза.

– Ты и правда иногда как старый пердун. Что хоть за песня была? Хочу в свой плейлист закинуть.

Алекс неопределенно повел плечами, и брови сестры поползли вверх.

– Да ладно! Это твоя, что ли?

Он подхватил листки с текстом и нотами с подоконника и поспешил ретироваться.

– Пойду прогуляюсь, – буркнул и, накинув куртку, вышел в промозглый бесцветный март.

Надеялся, что серость вокруг его успокоит, вернет в привычное русло, но как бы не так.

Ударивший в лицо холодный ветер не стер румянец со щек, не загасил внутренний огонь. В груди все по-прежнему пылало, в ушах не замолкала музыка, и хотелось снова петь.

Алекс достал из кармана брелок, сел на корточки посреди пустынного тротуара и уткнул горячее лицо в ладони. Сестренка была права. Она тогда не договорила, но Алекс понял, что она хотела сказать: «Я уже сто лет не видела тебя таким живым».