В кабинете начальника оказалось душно. И причиной тому был не столько сломанный кондиционер, сколько сам Игорь Петрович.

– Да ты сдурел! Какая тебя муха-то укусила?

Всегда спокойный и рассудительный, директор был сейчас не похож сам на себя. Он подскочил с места, хлопнул ладонями по столу и, смяв заявление об уходе, швырнул его в урну.

Чего-то такого Алекс и ожидал, поэтому сразу достал второе такое же и положил на стол.

– Алексей, ты давай не дури! – потряс начальник пальцем, как будто перед ним был нашкодивший пацаненок. – Ты давай успокойся, остынь и все хорошенько обдумай.

Но Алекс и без того был предельно спокоен, это Игорь Петрович места себе не находил. Взмок, дрожащей рукой вытащил платочек и промокнул лоб. Странно было видеть такую реакцию у человека, который за свою жизнь многое повидал и решил немало проблем и конфликтов.

– Ты хотя бы объясни как следует! Что тебя не устраивает-то? Зарплата низкая? Это обсуждаемо! В коллективе что-то не то? С этим тоже разберемся! Ты только объясни по-человечески, в чем твоя претензия, а не бумажки свои мне кидай с утра пораньше! Ты вчера в кафе с кем-то поругался, пока отмечали? Поэтому ушел, никому ничего не сказав?

Начальник подошел к нему вплотную, вот-вот грудью сшибет. Уставился пытливо в глаза, пытаясь найти ответ, который был бы ему понятен. Но у Алекса такого ответа не имелось.

– Игорь Петрович, – сказал он твердым, но тихим голосом, чтобы сбавить градус напряжения, – я вам уже объяснил: нет никаких проблем с вашей стороны. Я просто решил посвятить свою жизнь другому делу.

Начальник, для которого жизни за пределами завода не существовало, не мог понять и принять этот предельно простой ответ.

– Какое еще другое дело, Алексей Дмитрич? Ты десять лет в этом цеху оттарабанил! Столько труда, столько учебы…

– И ни одного счастливого дня, – оборвал его тираду Алекс.

Начальник вытаращился на него с открытым ртом, не зная, что и сказать.

– Для вас это дело всей жизни, Игорь Петрович. Можно сказать, ваше предназначение. А у меня оно другое.

– Ну и? – снова надвинулся на него директор. – И кто тебя переманил? Сколько предложили, а? Какие золотые горы?

Алекс и не думал говорить о музыке. Директор либо не поверил бы и продолжил допытываться, либо посчитал бы Алекса круглым дураком, которого надо наставить на путь истинный.

Алекс не хотел, чтобы его учили жизни. Он хотел просто уволиться.

– В общем, я доработаю, как положено, две недели и ухожу, – сказал, разворачиваясь к выходу.

– Ты подводишь весь коллектив! – бросил ему в спину начальник.

Алекс молча вышел за дверь.

Секретарши в приемной проводили его сгорающими от любопытства взглядами. Наверняка подслушивали разговор.

Слух об уходе Алекса по заводу разнесся быстро. Мужики в цеху недоумевали настолько, что любопытство пересилило молчанку. Алексу проходу не давали. Все пытались выяснить, в чем, собственно, дело. Ведь не могло же случиться такое, чтобы человек, получивший хорошую должность, которой долго добивался и о которой грезили все его коллеги, бросил работу ни с того ни с сего. Без настоящей, то есть понятной им, причины.

Каких только ни ходило слухов. Чего только Алексу не приплетали. Пока наконец кто-то из молодежи не нашел в Сети его аккаунт и не узнал, что их несостоявшийся главный по цеху вообще-то музыкант.

– Дурак ты! – в сердцах сказал ему Никитич. – Стабильную жизнь на цирк этот решил променять, что ли? Да там сегодня на коне, а завтра в канаве! Ну чем ты думаешь, Алексей?

– А я не думаю, – улыбнулся тот. – Я теперь пою.

И он в самом деле запел:

Все решили, конечно, что он свихнулся.

Если в школе одноклассники и друзья, слушая о мечте Алекса, наполовину в шутку – но только наполовину – просили автограф, чтобы продать подороже, когда он станет звездой, то на заводе только и делали, что крутили пальцем у виска.

Может, им было бы проще принять такой поворот, если бы Алекс участвовал в каких-нибудь местных кружках самодеятельности. Выступал на мероприятиях, которые спонсировал завод, участвовал в его творческой жизни. Но раньше для Алекса это было как ковырять старую рану, и он предпочел вообще отстраниться от музыки. Поэтому тот факт, что парень всерьез решил ей заняться сейчас, не укладывался у заводских в голове.

– Лёха, ты слишком загрузился, – наставляли его одни. – Но ты не переживай, вывезешь! Мы поможем!

– Мне бы крышу и не так вывернуло, будь я на твоем месте, – признавались другие. – Стоял себе за станком, а тут вдруг начальник.

– А может, Лесков-младший тебя прессует? – предполагали третьи. – Так ты скажи, мы всем коллективом к начальству сходим, поддержим тебя.

– Ты про Алиску-то подумай! – хмурились четвертые. – На ноги поставь девочку, отучи, замуж выдай, а потом уж дурью своей майся. А лучше свою жизнь устрой. Тебе самому остепениться давно пора.

– Спасибо, – отвечал им всем Алекс. – Но я уже сделал выбор.

Алекс на них даже не злился. Ему не было ни больно, ни досадно.

Не без труда, но он еще мог представить, как отреагировал бы на все это раньше. Как ему было бы тяжело. Какой безумный коктейль эмоций бурлил бы в нем из-за осуждения, чувства вины, страха и неуверенности.

Прежний он ни за что не решился бы на такой радикальный шаг. А нынешний думал: «Я все делаю правильно. Все, кто не поддерживают мою мечту, мешают ей воплотиться в жизнь. Я должен держаться подальше от таких людей и от таких мест».

Но его новообретенное спокойствие и в HUSKY приняли не все. Герб и Пистоль, привыкшие, что их тащит локомотив, радовались пробивной уверенности Алекса, которой им самим остро не хватало. А вот Ник, самый чувствительный из группы, почему-то переживал.

Этим вечером они вдвоем сидели в подвальчике и записывали рекламное видео, которое Ник потом собирался смонтировать.

– Слушай, – сказал он после очередного прогона и прикусил пирсинг на губе, не решаясь продолжить.

– Давай уже, не томи, – потребовал Алекс, не убирая гитару. – Что не так? Я вроде нигде не сбился и не сфальшивил.

Нику тяжело было критиковать Алекса: тот оставался для него кумиром. Но замечания он давал точные и дельные и занимался музыкой гораздо дольше, чем фронтмен, так что его мнение все в группе ценили.

Да и HUSKY сейчас держались вовсе не на таланте Алекса. На нем группа горела и искрила, но не держалась. Ее каркасом был Ник.

Он заботился о подвальчике, договаривался о выступлениях, занимался рекламой, снимал и монтировал видео. И вкалывал на репетициях больше всех, потому что его партии давались ему не так легко, как другим, несмотря на весь опыт.

– Честно? – спросил он, подняв взгляд на Алекса.

Тот молча кивнул, внутренне взволнованный.

– Ну, как-то без огонька, – выдохнул наконец Ник. – Суховато вышло… Ты устал, наверное?

– Ну да, – соврал Алекс.

– Вот оно и заметно, – Ник выдал виноватую улыбку. – Ты когда разойдешься, у тебя такое пламя в глазах, все бурлит, кажется, вот-вот лазерами стрелять начнешь. Пуф! Пах! – в своей манере, оживленно жестикулируя, пытался объяснить он. Потом протянул Алексу, все еще сидевшему на стуле с гитарой, телефон. – Ну вот, сам посмотри. Это и вот это, – он указал на миниатюры видео в галерее.

Алекс изучил оба отрывка – более ранний и записанный только что.

– Ну? Что скажешь? – спросил его Ник осторожно.

– Вокал стал намного лучше, – отметил Алекс. – И играю чище. Хочешь сказать, сыряк тебе больше нравится?

– Выглядит так, будто я докапываюсь без причины, – вздохнул Ник, запустив пальцы в короткие рыжие кудряшки. – Просто ну… Раньше звучало драйвовее, хоть и сыро.

– Так это нормально, – пожал плечами Алекс. – Просто песня уже приелась. Да и потом, это же рекламный ролик, и это как-то… Короче, тут главное – чисто отработать. Это не про вдохновение.

– Ну да, – легко сдался Ник. – Наверное, так.

Но идя домой тем вечером, Алекс поймал себя на тревоге.

Он еще раз пересмотрел оба видео. Одни и те же слова, одна и та же музыка. Но в плане качества сегодняшний ролик был во много раз лучше.

Алекс не бросал тренировки с той самой первой пробежки в пять утра. Хорошо питался, набрал вес и в целом стал выглядеть здоровее. Его голос, излеченный от никотина, окреп, руки уверенно держали гитару, пальцы пробегали по струнам без единой заминки.

Но Ник был прав: этой идеальной картинке не хватало чего-то важного. Эмоциональной глубины.

Алекс задумчиво разглядывал нового себя, который ему объективно нравился, и не мог понять, в чем же дело. Чем он уступает тому тощему скуластому парню из прошлого.

«Прежних чувств нет», – щелкнуло вдруг в голове, и Алекс остановился, с трудом проталкивая в грудь ароматный от сирени воздух.

Он вдруг увидел себя будто со стороны: стоящим посреди темной улицы под единственным работающим фонарем. Словно на сцене под направленным пучком света от прожектора.

Было в этом кадре много одиночества, драматизма и потерянности.

А больше всего – пустоты.

Раньше Алекс и правда исполнял песни живее, а теперь ему не хватало прежних чувств. И дело было не в том, что треки приелись, а в том, что в душу больше не западали.

Эти песни родились из его проблем, которые исчезли в пункте обмена, и Алекс не мог больше петь их в полную глубину смыслов. «Сверхновая» была о боли, которую он испытывал, когда не мог заниматься музыкой. «Пустота» – о сомнениях, которыми терзался, уходя из прежней жизни в мечту.

Он все еще наслаждался этими работами, он их любил, но скорее как продукт своего мастерства, чем как часть личности.

«Ну и ладно, – подумал он. – Это нормально. Это как взрослеть. Когда ты ребенок, уроненное на асфальт мороженое кажется целой трагедией. Потом вырастаешь и смеешься над этим. С песнями тоже так. Я просто напишу новые. Для нового себя».

Он задумался, о чем мог бы спеть от души теперь, но в голову ничего не шло до самого дома. А потом Алекс увидел свет в окнах квартиры и голову сестры, с тревогой высунувшуюся на улицу. Она явно ждала брата, но, заметив, что Алекс смотрит, тут же юркнула за шторку.

«Дурочка моя тревожная», – подумал тот с улыбкой, а в голове закрутилось:

Алиса всеми силами делала отстраненный вид, но ничего в ней на самом деле не поменялось, и от этого Алексу стало теплее.

«Надо бы порадовать ее чем-нибудь, – подумал он. – Пусть уже перестает дуться. Потому что теперь все будет хорошо».