В конечном итоге вода потекла на юг. После завершения проекта водоснабжения и расширения порта Наха и его окрестности преобразились. Округ Амэку деревни Маваси, где была построена станция очистки воды, кардинально изменился после приобретения городом почти 15 000 квадратных метров земли под постройку пруда фильтрации и резервуара чистой воды[676]. Хотя официальная история Городского бюро водоснабжения Нахи не упоминает о проблемах, возникших при приобретении или строительстве на этих землях, документы Министерства сельского хозяйства об охраняемых лесах свидетельствуют об обратном. В 1934 году для строительных нужд города три разных участка охраняемых лесов округа Амэку были лишены этого статуса[677]. Поскольку эти земли принадлежали городу Наха, никакого затяжного конфликта с жителями, подобного тому, что мы видели в Гиноване, не было. Однако карты, приложенные к запросам о выводе земель, указывают на далеко идущие последствия строительства станции для людей, живших по соседству.
Запрос, поданный главой деревни Маваси Маэсиро, касался участка 1401, составлявшего мизерную долю от площади охраняемых лесов, принадлежащих городу Наха. Этот участок, как он объяснял, был нужен для расширения дороги, соединявшей Амеку с остальной частью Нахи, что удовлетворяло бы требование к прокладке водопроводных и канализационных труб. На карте, где можно рассмотреть, что находится по соседству с участком 1401, хорошо видно, что рядом с ним поля, большой массив охраняемого леса и расположенные неподалеку друг от друга девять могил (участки 1402–1410). Эти могилы были окружены охраняемыми и неохраняемыми лесами и полями. Они не были разрушены во время строительства станции, однако будут уничтожены в результате массированного авианалета, обрушившегося на Окинаву 10 октября 1944 года, одним из объектов которого была станция ввиду ее стратегического значения. Не только жители Нахи лишились водоснабжения; жители Амеку потеряли прямую связь со своими предками. Союзники оккупировали станцию и посчитали высоту, на которой она стояла, удобной для проведения многочисленных атак на город.
Окончание войны не означало, что колониальное правление на Окинаве или на Тихоокеанских островах, которые стали подопечными территориями ООН, закончилось. Оккупация Окинавы, которая началась за месяцы до подписания акта о капитуляции Японии в сентябре 1945 года, стала тем периодом, когда к документам добавлялись бесчисленные множества левых страниц и когда более сотни тысяч призраков жертв войны присоединились к толпе, ждущей потопа. Несмотря на то что большая часть инфраструктуры была разрушена, а весь ландшафт, каким его помнили жители Гинована в 1930-е годы, после Битвы за Окинаву и последующего строительства американской авиабазы Футенма изменился до неузнаваемости, стереть контуры прошлого было не так легко. Довоенная железная дорога, перевозившая людей, сахар и древесину из центральной и северной частей Окинавы в порт Наха, была разрушена во время Второй мировой войны, но возродилась в виде скоростного шоссе № 1 (сейчас – автострада № 58) и «трубопровода» – так называли дорогу между шоссе № 1 и базой Футенма, по которой перевозили нефтепродукты от военно-морского порта в Нахе до военных объектов в центральной Окинаве[678]. Построенный после длительного противостояния в Гиноване водопровод был уничтожен во время битвы, но очень быстро отстроен в начале оккупации, поскольку необходимые земли были экспроприированы городом Наха еще в 1930-е годы[679]. Во время союзнической оккупации эти земли и водные источники совместно контролировались армией США и Городским водным бюро.
Одна маленькая девочка заплатила слишком высокую цену за возрождение Окинавы в качестве оплота американской империи в Тихоокеанском регионе – ученица второго класса по имени Осиро Цунэко. Весной 1957 года, еще дышавшей свинцовой пылью борьбы с беспощадным американским милитаризмом, сотрясавшей остров, она погибла по пути за водой для своей семьи. Цунэко была одной из множества девочек и женщин, которые ежедневно, утром и вечером, ходили за водой из разных частей Гинована. Ее путь до крупнейшего в округе Куина водоема Тюннага длиной в километр пересекал префектурную дорогу № 34 между Оямой и Фунтэмой. В первых сообщениях местных газет «Рюкю симпо» и «Окинава таимусу» от 9 марта 1957 года были опубликованы фотографии ее маленького окровавленного тельца, но не приводилось почти никакой другой информации[680]. Больше подробностей о ее смерти появилось в статье «Праздник воды в деревне Гинован, округ Куина», опубликованной в «Рюкю симпо» 22 июля 1957 года, месяцы спустя после ее гибели. Статья рассказывала о расположении источников воды в округе[681]. В ней говорилось, что в Куине после изъятия земель для авиабазы Фунтэма осталось три общественных колодца, но жители предпочитали карабкаться по крутому склону холма Кабира, так как брать воду из того источника было намного легче, чем из слишком глубоких колодцев Куины. Вот на такой ежедневной прогулке до Кабиры автобус и сбил Цунэко. Аналогичную ежедневную рутинную работу по обеспечению водой своих семей выполняли женщины и девочки из других частей Гинована, которым удалось избежать полной реквизиции земель (Исахама, Утидомари и Ояма) американской армией. Другим округам повезло гораздо меньше – целые деревни, включая места, где работали так называемые женщины для утех, были полностью поглощены огромными военными комплексами, куда американцы закрыли доступ местным жителям: там оказались кладбища, родники, леса и поля, которые жители так отчаянно защищали от японского государства и капитала после аннексии королевства.
В отличие от того, как драматичное уничтожение полей в Иэдзиме и Исахаме несколькими годами ранее вызвало протесты по всему острову в 1956 году, гибель Цунэко не привела к масштабным антиамериканским выступлениям. Однако мы не можем исключать того, что ее призрак, как и призраки других девочек, преждевременно погибших в результате колонизации Окинавы, присоединился к духу Ямасиро Сатико, чтобы будоражить местную политическую жизнь и создавать миры, чьи границы нечетки, многочисленны и никогда не закрыты полностью[682]. Что испытали читатели газеты, которые чуть больше десяти лет до того были свидетелями и пережили геноцид на Окинаве и Тихоокеанских островах, когда увидели ее окровавленное тело на первой странице? Оплакивали ли они ее смерть, как оплакивали впоследствии смерть 12 детей и шести взрослых в результате падения вертолета ВВС США F100D на соседнюю начальную школу Миямори 30 июня 1959 года[683]? Оплакивая ее смерть, кто-нибудь думал о кореянках, запертых в домах, реквизированных у местных богачей в 1940-е годы и превращенных в «станции утешения» для японских солдат? Кто-нибудь задумывался о своем соучастии в том насилии, которому подвергали японские солдаты женщин чаморро и филиппинок во время войны[684]? Кто отказался смаковать вместе с журналистом вид ее окровавленного тела и предпочел вместо этого чествовать ее жизнь?
Жители Гинована, боровшиеся с администрацией города Наха в начале 1930-х годов против попыток захвата водных источников, не могли предвидеть тех специфических условий, которые в итоге приведут к гибели Цунэко, когда сопровождали свой отказ на предоставления чиновникам право на использование их водных ресурсов криками «Вода – источник нашей жизни!». Они, как и деревенские женщины, понимали важность колодцев, рек, родников и других водоемов, которые связывали их с близкими, находившимися далеко, и которые давали возможность поддерживать отношения с теми, кто рядом. Как бы они ни относились к дополнительным обязанностям, которые брали, выполняя ритуалы, связанные с мертвыми – например, «омовение костей», в отношении которого как раз в это время развернулась критика, – они также понимали, что атака на общий доступ к воде с одновременными нападками на их земли угрожает самому образу их жизни: системе ценностей, кулинарным традициям, ритму жизни и традициям взаимопомощи – все оказалось под угрозой, поскольку переживающий кризис японский капитализм гнал их в далекие земли работать на плантациях и фабриках, становиться прислугой, солдатами, полицейскими и рыбаками. Они находили дополнительную сдельную работу, поскольку на их территории было необязательно соблюдать трудовое законодательство. Они были вынуждены отказываться от некоторых развлечений, которые клеймились аморальными или распутными[685]. Как женщины и находившиеся под колониальным гнетом, они испытывали чувство абсолютной безысходности и беспомощности, хотя бордели для солдат, организованные в центрах их деревень, в их школах, на верхних этажах больниц или построенные в их полях, бесчисленное количество жертв во время Битвы за Окинаву, пережитый опыт военных действий на Тихоокеанских островах и ужас американской военной оккупации после капитуляции Японии, наверняка превзошли их самые страшные кошмары.
Борьба против политики огораживания, изъятия, гетеропатриархата и изоляции никогда не велась только в открытую. Если копаться в грязи и корчевать деревья для прокладки труб было способом капитала воспользоваться инфраструктурой для экспроприации водных ресурсов Гинована и создания привилегированного центра накопления и потребления в Нахе, то коллективный отказ молча уступить этому колониальному проекту – напоминание о труде армии безвестных людей, которые все это время придумывали и воплощали в жизнь иные формы взаимодействия между людьми[686]. В области линейного нарратива экспертами являются историки, а не сообщества, созданные под колониальным правлением и для борьбы с ним. Призраки Сатико, Сидзуэ, ее безымянной новорожденной сестры и Цунэко; жители Оямы, боровшиеся против экспроприации с одним из самых могущественных институтов государственной власти; корейские, японские и окинавские жертвы военного сексуализированного рабства, удерживаемые в школах, казармах и гражданских домах с момента начала военного строительства на острове; и десятки тысяч молодых девушек и женщин, погибших во время жестоких войн на Тихом океане, – все они оказались вместе во время потопа, взывая к поминовению и коллективному оплакиванию их душ. Все они, как и живые, рассказывающие свои истории – хранители левых и правых страниц, – подобны погоде: переменчивые, прекрасные, неконтролируемые, неудержимые и опасные для тех, кто легкомысленно проецирует на них свои колониальные устремления.