Но вернемся к борьбе за воду в Гиноване. Мало что изменилось за те месяцы, которые прошли после первой попытки городского бюро водоснабжения Нахи проинспектировать водные ресурсы Гинована. Все из-за того, что городские чиновники не могли дать удовлетворительный ответ на вопрос деревенского главы Мияги, который он задал им в самом начале: как можно реализовать предложение города по забору воды, от которой всецело зависит возможность местных жителей не только заниматься сельским хозяйством, но и просто жить, без нанесения серьезного ущерба их благосостоянию? В статье «Неравноценное толкование воды» Мияги вновь высказывает свой скептицизм: «Мы хотели бы побольше подумать о плюсах и минусах для жителей деревни <..> Остается вопрос, сколько воды собирается забирать Водопроводная система Нахи и сколько будет оставаться для жителей?»[659]
Такие же сомнения высказывались и членами деревенской ассамблеи. Газета «Окинава Асахи симбун» сообщала о результатах ее собрания, которое состоялось 20 октября 1930 года: «Эти водные ресурсы используются не только для орошения полей и плантаций. Во времена засухи они также служат источником питьевой воды для людей и домашнего скота. Качество воды – источник жизни для жителей деревни»[660]. Они противопоставляли защиту «здоровья и гигиены» жителей увещеваниям Коминэ об «общественном благе», подчеркивая, что и так уже «более десяти лет» сталкиваются с сокращением объемов воды, что соответствует времени, когда «Тайнанся» и другая крупная японская компания по производству сахара пришли в регион. Они также ссылались на многие поколения своих предков, живших на этой земле, чтобы отстаивать историческое право общин на источники воды для своих нужд. Такие аргументы были понятны колониальным чиновникам, хотя положение Окинавы означало, что отсылки к историческому праву и традициям при противодействии приватизации и изъятию коллективно контролируемых ресурсов легко перекрывались призывами к общественному благу и интересам, которые, правда, не подразумевали всеобщего благосостояния для жителей Окинавы.
Сложившуюся ситуацию не смог разрешить даже приказ префектуры, опубликованный в начале ноября 1930 года, который давал властям право доступа к водоемам в Гиноване[661]. Не видя выхода из этого тупика, Коминэ официально запросил разрешения министра внутренних дел на применение Закона об экспроприации земли в отношении восьми из оставшихся 12 источников воды[662]. Министерство внутренних дел дало такое разрешение 8 мая 1931 года. В результате 120 человек, которые владели землей, 244 человека, обладавшие правами на пользование водой, и еще семь людей, указанные в приказе как «связанные стороны», были вынуждены передать примерно один гектар земельных участков в Ояме, Масики, Утидомари и Ойдзане, оцененных в 2 844 иены 66 сэн[663]. Согласно приказу аренда этой земли городом должна была начаться 1 апреля 1933 года и длиться 50 лет (в итоге срок сократили до 15 лет).
Несмотря на обилие точных данных (карты, петиции, приказы, заявления и т. д.), необходимо признать, что фундаментально мы не можем понять, что мотивировало жителей продолжать борьбу, хотя и приводим контекст, подчеркивающий значимость этой борьбы против доступа чиновников к водным источникам в Ояме даже после начала процесса государственной экспроприации. Невзирая на отсутствие влиятельных союзников в префектуре или каких-либо перспектив что-то изменить, жители игнорировали указание и отстаивали свою позицию даже после того, как приказ об экспроприации вступил в силу весной 1932 года[664]. Газеты сообщали об этих несогласных как о небольшой кучке завистливых землевладельцев, всячески затягивающих реализацию проекта, который стал бы благом для всех. Однако, как показывают карты земельных владений оккупационного периода, большинство (если не все) собственников участков вдоль маршрута водопровода отказывались подчиняться. Такая солидарность явно обусловлена чем-то большим, чем клановая или родственная связь, хотя нельзя исключать значение таких отношений в масштабах региона или районов. Поскольку жители так и не шли на сотрудничество, Закон об экспроприации должен был коснуться земли, протянувшейся от Нарисебару в самой северной части Оямы до Хамабару в Утидомари примерно на три километра.
Карта этих областей позволяет нам представить масштаб неприятия, но она не поможет узнать, как формировалась коллективная решимость такого большого количества мелких фермеров или каких взглядов придерживались участники борьбы. Какие знания и опыт лежали в их утверждении, что «вода – источник нашей жизни»? Каковы были границы сообщества, к которому взывало это утверждение, как они выстояли тогда или в более поздних конфликтах?
Начнем с того, что их тактика свидетельствует о глубоком недоверии к способу принуждения к согласию, исходящего от современной системы учета землевладений и системы регистрации земли. Вместо того чтобы считать, что эта система узаконивает права владельцев на их собственность, сопротивлявшиеся видели в ней механизм изъятия, чьим истинным предназначением было не достижение согласия, а формирование союза государства и капитала, поддерживаемого полицией и законом. Эта система – которую Бренна Бхандар называет «правом собственности через регистрацию», чтобы описать, каким образом имущественное право натурализовало расизм и патриархат, поместив их в правовую сферу, – эта система подкрепила легитимность изъятия, противопоставляя процессу регистрации возможность принудительного отчуждения имущества государством, что признается системой как исключительная мера[665]. То, как землевладельцы Оямы отреагировали на попытки государства навязать им юридические процедуры, показывает, что они понимали: обычный и исключительный способы перехода имущественного права собственности отлично уживаются в одной и той же системе, которую государство поддерживает с помощью силы.
В статье «Осака Асахи симбун» от 25 марта 1932 года «Применение Закона об экспроприации к водным источникам и земле» говорится, что землевладельцы Оямы отказались соблюдать даже процедурные моменты, необходимые для начала исполнения приказа: «Деревенские землевладельцы отказываются присоединиться к предоставленным городом договорам о продаже, они даже отказываются составить реестр земель»[666]. В следующей статье «Закон об экспроприации применен как окончательная мера» приводятся дополнительные детали: «110 землевладельцев из Ояма Миясато и другие отказываются подчиняться. Город попросил их предоставить реестры земли в городское бюро водоснабжения к 8 апреля, но безрезультатно. Они в итоге вернули пустые бланки»[667]. Возвращение пустых бланков не только обострило конфликт с Министерством внутренних дел, но и выражало непризнание легитимности захвата их земли государством. Это также было декларацией законности их связи с землями и водоемами и декларацией отношений, которые продолжали существовать благодаря доступу к этим местам[668]. Возвращенные пустые бланки и бланки, которые мелкие фермерские хозяйства должны были заполнять с мучительной тщательностью, что крали у них время, которое они могли бы провести, радуясь или горюя с родными, не так уж далеки друг от друга в политическом плане, как может показаться на первый взгляд. Даже несмотря на то, что невозможно поставить рядом время, найденное для оплакивания маленьких девочек в Хаэбару и Мисато, и упорную борьбу, которую вели жители Оямы, чтобы сохранить за собой источники воды.
Для жителей Оямы на кону стояла возможность коллективно решать, что нужно для достойной жизни. Доступ к водным источникам позволял мелким фермам избегать полной зависимости от крупного сахарного капитала в качестве единственного источника средств к существованию. Несмотря на присутствие «Тайнанся» в Гиноване, экономика Оямы была достаточно диверсифицирована. Многие девушки продавали персики, для чего им вначале надо было добраться до далекой деревни Гоэку (на севере, рядом с Мисато), собрать в горах персики, а на следующий день продать их в близлежащих деревнях Сури и Наха, иногда заезжая довольно далеко на юг, до самого Итомана[669]. Строительство железной дороги и префектурной автодороги вдоль западного края деревни создали новые точки притяжения в дополнение к портам для судов янбару, используемых торговцами для перевозки людей и грузов внутри Окинавы и за ее пределами[670]. Магазины, называемые матия[671], которые были в каждом округе, открывались вдоль префектурной дороги, пересекавшей остров с севера на юг, и на железнодорожных станциях[672]. Жители изо всех сил старались поддерживать отношения с близкими и друзьями, вынужденными уехать из своих родных мест, чтобы выжить. В этом смысле существенно изменившаяся после аннексии Ояма была оживленным центром всего этого пестрого региона. Неудивительно, что такой масштабный и экспансивный проект, как организация водоснабжения Нахи, был обречен на настороженное отношение к нему со стороны местных жителей.
Женщины Оямы особенно пострадали бы от потери источников воды, поскольку на них лежала основная забота о социальном воспроизводстве, требующем ежедневного доступа к рекам, ручьям, колодцам и другим водоемам, которых в Ояме было в изобилии. Данные раздела «Этнология (Фольклор)» сборника «История города Гинован» свидетельствуют о том, что вода играла ключевую роль во многих церемониях, которые поддерживали и укрепляли общинные связи в Гиноване. Самым ярким тому примером является Мэндакари Хидзя-га, родник, расположенный к югу от водоема Мадзикинага в Ояме, который планировалось использовать для водоснабжения Нахи. Им пользовались не только для приготовления еды, купания и стирки, но и для проведения приветственных церемоний при приходе в общину новых жизней[673]. Он также считался одним из сакральных мест, которые назывались утаки или угандзю, где правили норо, игравшие незаменимую роль в поддержании этих связей[674].
В дополнение к своему практическому и духовному значению водные источники по всему Гиновану служили порталом в миры, куда можно было вырваться из жестких семейных рамок. Где обменивались информацией и укрепляли отношения, где женщины могли получить дополнительный источник заработка и где, возможно, возникали союзы, которые выходили за пределы того, что считалось допустимым. Когда казалось, что выхода нет, эти порталы уводили подальше от опасностей, враждебности и разобщенности, привычных на работе и дома. Источники воды связывали людей и места из разных районов и создавали отношения, которые временами совершенно не соответствовали ни образу старой Окинавы, выдуманному фольклористами, ни «однородному и пустому времени»[675] капитала.
Если девиз «Вода – источник нашей жизни» отражал коллективную борьбу за сохранение отношений, которые могли бы оставаться за рамками или, по крайней мере, терпеть все более удушающее японское влияние, то какие параллели мы можем провести между борьбой в Ояме и «актами утаивания», которые я определяю как левые страницы учетных книг опроса фермерских хозяйств? И то и другое можно рассматривать как действия людей, которые пытались защитить свои внутренние миры от пристального колониального взора, позволявшие им приоткрывать друг другу душу вне гетеронормативной семьи, чьи границы, казалось, становились все более жесткими по мере укрепления статуса как внутреннего фронтира Японской империи. Охрана водных источников и семейных секретов в книгах опроса фермерских хозяйств помогала сохранить связь с мертвыми и живыми, без чего даже короткая передышка от государственного насилия была бы невозможна. Нечто большее, чем просто жизнеобеспечение, трактуемое в узком смысле слова как доступ к материальным ресурсам, необходимым для воспроизводства, было на кону в Ояме и соседних округах, где жители отказывались отдавать контроль над своими источниками воды. Длительное сопротивление жителей Гинована приказу об экспроприации означало, что даже из реки Огумуя, находившейся в государственной собственности, перекачивать воду для Нахи смогли не раньше сентября 1933 года, почти через пять лет после того, как бывший тогда мэром Коминэ получил одобрение городского совета на реализацию проекта.