У Окинавы есть собственный Хидзиката Хисакацу – Тамура Хироси, ученый и чиновник, больше всего известный как автор трудов вроде «Общинные деревни Рюкю» и «Экономические условия на Окинаве», в которых проведен полевой анализ социальных отношений в аграрных деревнях. Научная работа Тамуры еще больше связана с его карьерой колониального чиновника, чем работа Хидзикаты. После прибытия в префектуру в 1922 году он одновременно занимал должности главы промышленности и высшего должностного лица в Кунигами, самом северном регионе острова Окинава[567]. Привилегированный доступ к официальным данным, архивным материалам и местному населению значительно облегчали его научные изыскания. Как и в случае с изучением обычаев Палау Хидзикатой, в основе этих исследований лежало колониальное желание знать.
В анализе обычаев Окинавы и Рюкю Тамура рассматривал их через призму прямого сопоставления. Он утверждал, что общее происхождение населения Окинавы и Японии делало существующие культурные различия приемлемыми. Парадокс его позиции заключался в том, что он хоть и признавал, что сохранившиеся древние традиции являются скорее результатом исторической, а не фундаментальной разницы с Японией, и настаивал, что отношения гемайншафта[568], практически не сохранившиеся в материковой Японии, но оставшиеся неизменными в префектуре Окинава, должны изучаться и даже приветствоваться, однако его интерес к этой теме был вызван желанием решить срочную экономическую задачу. Он собирал информацию о традициях сотен фермерских хозяйств в десятках деревень и внутренние законы по всей Окинаве – чтобы выяснить первопричину тяжелого экономического положения префектуры. В его работе 1925 года «Экономические условия на Окинаве» утверждалось, что драматичное падение экономики префектуры было вызвано отсутствием стремления местных жителей сберегать деньги, их беззаботностью и слишком большой зависимостью от займов[569]: «Жители Окинавы уважают и почитают своих предков, у них с этим связаны чистые, добрые обычаи. Однако они демонстрируют высокий уровень зависимости и склонность завидовать успехам других людей. <..> Им следовало бы научиться взаимопомощи и общинной поддержке как в старые времена и <..> подниматься за счет собственных усилий и упорного труда. Я глубоко убежден, что жители Окинавы должны стыдиться своей нищеты. Сетования на судьбу и мольбы о помощи приведут точно к такому же результату»[570].
Готовя этот текст к публикации, Тамура на основной своей работе ежедневно контролировал реализацию политики промышленного развития региона. В том числе координировал изъятие находившихся в общинной собственности лесных угодий в северном регионе Кунигами в рамках усилий по укреплению военного потенциала префектуры. Безо всякой иронии он ходатайствовал об изъятии примерно трех гектаров охранных лесных угодий для продвижения двух проектов по строительству и улучшению дорожного сообщения между несколькими деревнями. Первый соединял район Сиойя в деревне Огими на западном побережье с районами Таира и Кавата в деревне Хигаси на восточном берегу. Второй соединял район Иха в деревне Мисато, одном из центров сахарного производства в центральной части острова Окинава, с районом Накадомари в деревне Онна на западном берегу. Эти проекты были весьма значимы и в военном, и в коммерческом плане – в Накадомари останавливались янбару[571], а залив Кин рядом с Мисато был важным местом высадки японской армии, дислоцированной на Окинаве для защиты от внешних и внутренних врагов[572].
Для завершения обоих проектов Тамуре нужно было обратиться в Министерство сельского хозяйства для изъятия земель, которые были признаны охранными лесными угодьями во время первого этапа огораживания в начале 1890-х годов. Построение новой экономической и военной инфраструктуры, охватывавшей множество деревень, требовало доступа к земле, защищенной от разработки по результатам дебатов об огораживании в период Мэйдзи. Тогда было много обсуждений и споров между членами парламента, высокопоставленными префектурными чиновниками, местными интеллектуалами, политиками, группами колониалистов и крестьян, которые заботились о землях общего пользования еще в эпоху Королевства Рюкю. Двумя с половиной десятилетиями позже проблема Тамуры заключалась в том, что все, кроме одного, из требуемых 18 участков земли находились в общественной собственности – либо деревень, либо отдельных районов. Если бы его предложение приняли, то это полностью изменило бы социальные отношения в этих районах, что, по сути, стало бы второй мощной перетасовкой менее чем за одно поколение. Для анализа более долгосрочного влияния этих изменений на социальные отношения в затронутых районах нужен доступ к подробным земельным записям, которые не пережили разрушений времен войны, однако в документах Лесной ассоциации префектуры мы находим намеки на разногласия[573].
Официально Тамура подал свое предложение по проекту строительства магистрали в совещательный орган префектуры в 1924 году. Он заявлял, что это приведет к созданию дополнительных рабочих мест, столь желанных для находившихся в тяжелом положении фермерских общин, и утверждал, что создание инфраструктуры необходимо для реализации проекта по строительству большого завода по производству сахара, о котором компания «Тайнанся» объявила в 1917 году. Он описывал свое предложение как неотъемлемую часть развития во имя общественного блага. И демонстрировал, что он радеет за старые традиции, которые восхвалял в «Экономических условиях на Окинаве», ровно до тех пор, пока они не противоречат его видению более экономически развитой и милитаризованной Окинавы.
Добыча фосфатов уничтожила небольшие районы на острове Пелелиу, где рос таро[574], называемые mesei, являвшиеся центром сохранявшейся структуры матриархальной власти под надзором вождей деревни Нгезиас, не говоря уже о целых мирах жителей Банаба, включая «запретные и населенные призраками» места, и предложения Тамуры мало заботили те миры, которым грозило уничтожение от реализации его масштабных инфраструктурных проектов[575]. Власть женщин, особенно в области поддержания непроизводственных отношений, ослабла на Окинаве в результате политики Тамуры, который приветствовал только те «традиции Окинавы», которые не угрожали японскому правлению. Как показали многие исследования, первыми, кто попал под удар, были юта – женщины-медиумы, которые руководили духовной и материальной жизнью общины[576]. Они были отвергнуты как олицетворение иррациональности и суеверий и наказаны за то, что стояли на пути превращения женщин Окинавы в современных подданных империи. Они находились под прицелом полиции, которая периодически устраивала охоту на ведьм и обвиняла их в разрушении судеб целых семей. Юта арестовывали, судили и привлекали к ответственности за подстрекательство к разрушению объектов инфраструктуры после природных бедствий[577]. В таких случаях подозрения совпадали с желанием: намеренное смешение колдуний юта, жриц норо, женщин, работавших в увеселительных кварталах Цудзи; продавщиц тофу, свободно переезжавших с рынка на рынок; мужчин и женщин, слишком тесно общавшихся на фабрике по производству шляп-панам в Нахе, нанимавшей на работу представителей обоих полов; студентов, предававшихся «тайным утехам» в темноте кинотеатров; и обычных женщин, встречавшихся со своими дружками на окраинах деревень, в тоннелях и других местах, обычных в сельской местности. Все они были виновны в нарушении пространственных или моральных границ, приличествующих современному (японскому) обществу[578].
Охота на ведьм, которая сопровождала крупные инфраструктурные проекты 1920-х годов, была частью непрерывных контрреволюционных мер, направленных на то, что власть интуитивно воспринимала как «чувственную экономику», которую нужно искоренить, – этакая война сил огораживания с эротическим наслаждением. Позиция государства, сформированная чиновниками вроде Тамуры и полицейскими, которые часто появляются в литературных произведениях того времени, утверждалась путем нагнетания страха, эксплуатировавшего тревоги людей перед лицом экономической разрухи. При этом нерепродуктивный секс приравнивался к преступлению, а причастность к национальному сообществу связывалась со способностью окинавцев проявлять нормативную сексуальность[579]. Перечисленные выше типы женщин воплощали привычные для многих областей острова отношения, которые следовало разрушить, ассимилировать или ограничить – дабы укрепить регион в качестве южного форпоста национального государства. Это требовалось для превращения населения в избыточную рабочую силу, которую можно было бы распределять по расширяющейся империи без опасения распространения неправильных идей о свободе.