Ученые, работающие за пределами окинавских или японских исследований, поднимают вопрос о сговоре. Интервью Маки Миты с жителями Палау, которые застали времена японского правления на архипелаге, показывают, что многие из них отмечали явные различия между японскими и окинавскими поселенцами[543]. Например, Мечас Очоб Джиракед (родилась в 1928 году), проживавшая в Короре, городе, который японцы сделали административным центром мандатных территорий в 1921 году, вспоминала, что территориальное разделение города по этническим группам – окинавцы и корейцы жили в переулках вдали от главной улицы с магазинами и административными зданиями – подтверждало ее подозрения о расколе между разными группами[544]. Рубак Сантос Нгирасечедуи (родился в 1923 году), посещавший колониальную среднюю школу в Короре, рассказывал, что окинавские дети, которых он встречал в своей молодости на спортивных соревнованиях и на стройках, «были бедными и вынуждены были помогать своим родителям, чтобы выжить, как и мы»[545]. Интервьюируемые также вспоминали боль, которую испытывали, когда их окинавские друзья обзывали их томинами (дословно – «островитянин», использовалось в качестве оскорбления по отношению к жителям Палау и остальным островитянам). В ответ же они обзывали окинавцев рюкюдзинами (дословно – «рюкюсец», но в данном контексте слово означает оскорбление, призванное подчеркнуть их неполноценность по сравнению с японцами)[546]. Эти слова, причинявшие боль, усиливали различия между всеми ними, навязанные поселенческим колониальным правлением, и укрепляли, как сказала бы Уинтер, колониальное мышление[547].

Дабы не пренебречь структурным аспектом ввиду важности аспекта межличностного при формировании эмоционального восприятия, исследователи истории Тихоокеанского региона и его островных жителей делают предположения, необходимые для понимания позиции, которую окинавцы занимали в Микронезии. Они оспаривают набирающую популярность в окинавских и японских имперских исследованиях тенденцию концентрироваться в первую очередь на дискриминации окинавцев на трудовом рынке мандатных территорий. Например, в «Культурах поминовения» (Cultures of Commemoration) Кит Камачо говорит о необходимости большего количества научных трудов, которые бы рассматривали Марианские острова (и Тихоокеанский регион в более широком смысле) как места контактов и обмена между колониальными, коренными и переселившимся популяциями, и вторит призыву Гари Окихиро уделять внимание отношениям между колониальными и коренными народами «в обеих Америках, Азии и Тихоокеанском регионе»[548]. Проект Камачо, направленный на объединение этих сложных геоисторий при рассмотрении вопроса о том, как народ чаморро сегодня помнит и чтит войну, одновременно и ставит во главу угла самих чаморро, и помещает их в более широкий тихоокеанский контекст. Он отделяет Японию от Окинавы, но объединяет окинавцев и корейцев как работников, занимающихся физическим трудом, не обращая внимания на их различия или общие интересы. Анализ роли, которую поселенцы с Окинавы сыграли в грабеже других коренных народов, должен быть в центре внимания, если мы хотим в полной мере оценить пособнический характер охранения культурных практик и обычаев, которые повсюду укрепляли японское господство.

Слишком детерминированный характер японского дискурса в отношении Окинавы крайне затрудняет освещение вопроса соучастия с практической и политической точек зрения. Журналисты, интеллектуалы, предприниматели, бюрократы и политики яростно доказывали, что положение Окинавы как «ада саговых пальм» в середине 1920-х годов – исключительное состояние, в котором остров оказался из-за своей изоляции, культуры и сложившихся обстоятельств, при этом категорически отрицая роль полувекового колониального правления в обнищании живших там людей. На самом деле, превращение Окинавы после аннексии в регион, специализировавшийся на производстве сахара, привело к тому, что мелкие фермеры не смогли пережить урона, который был нанесен экономике их домохозяйств обвалом цен на сахар на мировом рынке. Тысячам из них не оставалось ничего иного, как отправить кого-то из своей семьи на новые мандатные территории в качестве поселенцев. 53 000 мужчин и женщин из регионов Окинавы, где производился сахар, составлявших основу поселенческой колониальной экономики и ее обширной военной инфраструктуры – более половины от всей японской рабочей силы на островах, – переехали на Тихоокеанские острова после изгнания из родных мест.

Так называемые эксперты вроде Янаихары Тадао, заведующего кафедрой колониальной политики в Токийском имперском университете и самопровозглашенного сиониста, оправдывали переезд десятков тысяч людей, подавляющее большинство из которых были мужчинами, по многолетним контрактам на подмандатные острова с помощью довольно специфического понимания миграции[549]. В эссе, опубликованном в сборнике под названием «Проблема труда в области совместного процветания в Южных морях», он опустил причины, массово побудившие рабочих с Окинавы переехать на острова, и направил всю свою энергию на объяснение того, почему они были особо желанны в качестве рабочей силы в Южных морях: «Окинавцы весьма энергичны в тропических условиях региона и доказали свою выносливость и стойкость. По этой причине они очень хорошо подходят для использования в качестве поселенческой колониальной рабочей силы»[550]. Он настаивал, что, в отличие от тайваньских трудовых мигрантов, они были всего лишь отсталыми субъектами по сравнению с нормальными материковыми японцами.

Предубеждение Янаихары становится наиболее очевидными, когда он, восхваляя работоспособность окинавцев в тяжелых условиях, говорит о проблеме, которую рассматривает как потенциальную угрозу имперским проектам: «Уровень жизни жителей Окинавы ниже, чем у жителей материка. Они культурно отсталые и активно употребляют сётю[551] и другие алкогольные напитки[552]. Он сетовал, что их поведение привело к тому, что местные начали называть их японскими канаками, с пренебрежительной коннотацией, относящейся к каролинцам, которые были не так долго под колониальным правлением, чтобы стать такими цивилизованными, как чаморро[553]. По его мнению, причины такого прискорбного положения дел крылись в неразумном ведении домашнего хозяйства. Янаихара критиковал окинавских поселенцев на подмандатных островах за то, что они, в ущерб своему уровню жизни, финансировали бесполезные обычаи и привычки своих близких в префектуре: «Значительная доля денег, которую они отправляют домой, тратится на сооружение надгробий и другие бесполезные вещи»[554]. Он считал, что для легитимизации поселенческого колониального проекта было проблематично, что он осуществлялся группой людей, чей вклад в него был сомнителен, но труд – необходим. Отрицание колониального насилия, выраженного в проводимой языковой политике, образовании, земельных реформах, запретах на погребальные обычаи и другие традиции на Окинаве, которое сформировало его – и других экспертов – отношение к окинавцам как к не заслуживающим доверия поселенцам, шло рука об руку с отрицанием абсолютно такого же насилия к сообществам тихоокеанских островитян на мандатных территориях. На примере острова Бабелтуап[555] я покажу эти взаимосвязи.

Политика ossuopower положила начало контролю японского императорского военно-морского флота над островом Бабелтуап[556]. Проект ВМФ по определению участков земли, которые могли бы быть использованы под деревенские кладбища, стартовал задолго до того, как Правительство южных морей начало составлять земельный кадастр острова в 1926 году. Отчет «Археологические исследования малых дорог Палау», выполненный по заказу регионального отделения инженерных войск армии США и опубликованный Институтом ресурсов Палау в 2005 году, подтверждает попытки японского государства контролировать останки жителей Бубелтуапа через запрет общинам следовать многовековой традиции погребения родных на каменных плитах, называемых odesongel[557]. Такое вмешательство в погребальные практики было атакой на клановые и родовые отношения[558]. Государственное разрушение этих отношений продолжается по сей день: исследователи Института ресурсов Палау пытаются защитить священные и важные культурно-исторические сооружения и места раскопок от уничтожения, которым грозит расширение военной инфраструктуры США на острове. Из-за того, что так много было уничтожено в ходе Второй мировой войны, исследователи, готовившие доклад, регулярно ссылались на письменные работы Хидзикаты Хисакацу, первого японца, приехавшего на Палау ради изучения местных мифов и легенд. Хидзиката мечтал найти на острове «примитивное общество». Источником финансирования его поисков служила заработная плата, которую он получал от Нанъётё за преподавание столярного мастерства в государственных начальных школах, построенных на подмандатных островах для обучения детей коренных народов японским традициям и языку[559]. После своего пребывания на Палау Хидзиката был нанят как гражданское лицо Императорской армией на Борнео, где служил исследователем и консультантом в начале 1940-х годов[560]. Японские колониальные исследования продолжились в виде археологических исследований, проводившихся во время господства США.

Попытки Правительства южных морей ослабить существующие властные и родственные отношения в народе предпринимались одновременно с земельной политикой, кульминацией которой стало создание колониальных аграрных поселений Симидзу (Нгедорч), Рингио (Нгердерар), Тайо (Нгербекуу) и Асахи (Нгермесканг). Отчет «Археологические исследования малых дорог Палау» лаконично описывает применявшееся при этом физическое и психическое насилие: «Аграрным поселениям были даны японские названия, хотя у этих мест уже имелись палауанские имена»[561]. Первая группа поселенцев из Фукусимы прибыла на Бабелтауп в конце 1927 года после провала похожего проекта на Хоккайдо, первой японской поселенческой колонии[562].

Пятнадцатью годами позже у поселения Асахи появилась своя легенда – благодаря публикации «Вверх по течению реки Нгермесканг» Института исследований Южных морей в 1943 году. Статья начинается с упоминания неудачи из-за изоляции, с которой столкнулась первая группа из восьми поселенческих домохозяйств, и заканчивается возведением Храма Асахи, священного символа японского господства в духовной и религиозной сферах. В середине воспеваются достижения Сисидо Садзиро, японского переселенца, который справился с практически непреодолимыми препятствиями на пути к созданию предприятия по выращиванию ананасов на острове, которое в конечном итоге было «Нанъё такусёку», крупнейшей японской государственной компанией в Тихоокеанском регионе[563]. Это был классический пример неудачника. Вначале он потерпел неудачу в производстве пеньки в горах Давао, после участвовал в провалившемся проекте сельскохозяйственной колонизации Хоккайдо. В материале подчеркивается, что успех Сисидо связан с его преданностью развитию Асахи. Объясняется, что лучше всего она выражена в пожелании быть похороненным там – он уже выбрал самое живописное место в деревне для своего последнего упокоения. В рассказе его мечты всячески поддерживаются: «было бы весьма показательно, если бы они назвали это место горой Сисидо» в знак признания его заслуг[564].

Читая репортаж, можно подумать, что плантация Асахи была полностью изолирована от остального острова. Когда упоминаются коренные жители, они пренебрежительно называются томинами (островитянами), которые поставили под угрозу весь проект освоения Нгермесканга. Статья повторяет объяснение, которое давала первая группа поселенцев в оправдание своей неудачи: томины повели себя безответственно, когда их попросили отвезти первый урожай на рынок в Короре. Они виновны в трудностях поселенцев на первом этапе: «Островитяне крайне безответственны, поэтому товар испортился к тому моменту, когда они добралось до города Корор. А поскольку о поселенцах в Нгермесканге ничего не было известно, и люди не зависели от производящихся там товаров, они не готовы были протянуть руку помощи»[565]. Устные рассказы, собранные Митой и исследователями из Института ресурсов Палау, ясно дают понять, что люди, жившие в регионе, не только знали о присутствии японских поселенцев, но и их ручной труд активно использовался на работах по расширению порта и строительству дорог, чтобы в первую очередь сделать жизнеспособными именно сельскохозяйственные поселения[566]. Поселенческий колониальный документ, «Вверх по течению реки Нгермесканг», укрепил образ Бабелтаупа как terra nullius и свел к минимуму разграбление, переименования, экспроприацию и политику ossuopower на острове. Он также вычеркнул корейских и окинавских рабочих, которых власти не считали эффективными поселенцами, но на которых очень рассчитывали как на источник ручного труда, необходимого для воспроизводства экономики деревни Асахи.

Далее мы обратимся к префектуре Окинава, проследив, как поселенческие нарративы стирают колониальный труд и труд коренных народов из истории экономического преобразования Тихоокеанских островов, и увидим, как колониальное насилие и стирание его из памяти в одном месте меняет контуры господства в другом. Самое главное, что это представляет Битву за Окинаву не как историю уникального предательства японским государством жителей Окинавы, а как один из целой серии актов геноцида коренных и колонизированных народов Азии и Тихоокеанского региона японскими властями, солдатами и колонизаторами в середине ХХ века.