В период с 1908 по 1910 год в общей сложности 341 рабочий из разных уголков Окинавы отправился в долгое плавание на судах компании «Мицуи буссан» на остров Банаба. Все они были набраны в ходе четырех разных кампаний по набору рабочих, начавшихся через три года после того, как туда впервые прибыли 62 японца, в основном из Осаки, по трехлетним контрактам[499]. Они присоединились к более чем тысяче рабочих с островов Гилберта и Эллис и добывали фосфатную руду для Тихоокеанской фосфатной компании (ТФК), мультинациональной корпорации, созданной в 1902 году для управления всем фосфатным производством на Банаба и Науру[500].
Менее чем через два десятилетия после Первой китайско-японской войны, когда исчезли последние надежды бывших элит Королевства Рюкю, что династия Цин придет и освободит их от правления Мэйдзи, превратившиеся в шахтеров фермеры с Окинавы нанимались по контрактам, которые обещали щедрое вознаграждение, хорошие условия труда и шанс изменить свою судьбу. Для «Мицуи буссан», компании, которая десятилетиями набивала свои карманы, монополизируя торговлю в колониях, Банаба стал еще одной потенциальной дойной коровой. Играя роль торгового агента, перевозчика и торгового посредника фосфатов для компаний вроде «Таки сэйхи», «Мицуи буссан» отчаянно нуждалась в стабильных поставках сырья для производства удобрений, позволявших людям вроде Ихары Тойкити из деревни Коё создавать свои драгоценные горы фруктов – вроде как в полном одиночестве под луной[501].
Прибыв на Банаба, рабочие с Окинавы попали в мир фосфатов, преобразованный поселенческим колониализмом, финансовым капиталом и неприятием этих институтов коренным населением и расиализованными трудящимися. Этот империалистический круговорот соединял Флориду, Алжир, Науру и другие места, которые европейские и американские державы истово колонизировали, чтобы прокормить массу рабочих, занятых в этой индустрии в своих метрополиях[502]. Как утверждает Кито Свон в «Ослепленных Бандунгом» (Blinded by Bandung), идеям белого превосходства побежденных Конфедератов было совсем несложно объединиться с устремлениями британских колониалистов и принять новые формы в Тихоокеанском регионе образца середины XIX века. Когда рабство было запрещено, глубоко укоренившийся в картине мира белых поселенцев расизм позволил им быстро переключиться на блэкбёрдинг, объясняет Свон: «Европейское расистское воображение никогда не отделяло Океанию от Африки или от коренной Америки. Когда в 1545 году испанский мореплаватель Иньиго Ортис де Ретес достиг берегов Папуа, он назвал ее Новой Гвинеей, поскольку ее жители показались ему похожими на жителей Гвинейского побережья Африки»[503]. Здесь мы видим, как связь между рабством и колониальным насилием, которую Уинтер концептуализирует в понятии пьезы, принимала отчетливые формы на Тихоокеанских островах. За десятилетия до того, как «Таки сэйхи» выросла в компанию, которая могла позволить себе работать, не обращая внимания на внутренние границы империи, фосфат помог Японской империи с энтузиазмом присоединиться к разработке сценариев, в которых официальный статус работающего человека приберегался для группы избранных, доказавших, что они достойны занимать место в «цивилизованном» современном мире.
Банаба, известный европейским державам как Ошен и обычно упоминаемый в японоязычных документах как Тайёто, был местом, где японские рабочие добывали высококачественную фосфатную руду для отправки на фабрики по производству удобрений[504]. Катерина Теайва в своей работе «Поглощение острова Ошен» (Consuming Ocean Island) прослеживает, как развитие высокодоходной отрасли на Банаба разрушило отношения людей друг с другом, с их землей, с их водой. Это привело к необходимости переселить жителей Банаба на фиджийский остров Раби, находящийся в 2 575 километрах от их дома[505]. Несмотря на то что в исследованиях фосфатных месторождений начала ХХ века участие Японии упоминается лишь вскользь, мечты японских компаний по производству удобрений – таких как «Таки сэйхи» – обогатиться за счет эксплуатации труда и земель колонизированных, дискриминируемых народов внутри империи осуществлялись, объединяясь с империалистическими стремлениями европейских и американских фосфатодобывающих компаний в Тихом океане, США и Северной Африке.
В книге «Деколонизация и Тихий океан» (Decolonisation and the Pacific) Трейси Банивануа Мар исследует, как представители коренного населения, вроде ее двоюродной бабушки по имени Бубу Така, вовлекались в глобальную систему, которая лишала их собственности и «методично переделывала (их) как “туземцев”», и временами сопротивлялись ей[506]. Она описывает ситуацию, когда колонисты-промышленники оказались в условиях культурно-политической среды, которая запрещала рабство и приветствовала отъем имущества у коренных жителей: «По мере приобретения земли, пусть и сомнительным путем, все острее чувствовался недостаток рабочей силы для ее обработки»[507]. «Туземцы», которых набирали на соседних Тихоокеанских остовах для того, чтобы закрыть эту потребность, со временем становились ближе к друг другу, что вызывало беспокойство у белых поселенцев ввиду возможности восстания. Банивануа Мар выясняет, каким образом слово «канак» стало термином, которым колониальные управляющие и промышленники называли тихоокеанских островитян после Канакского восстания 1878 года[508]. Колониальное обозначение непокорного тихоокеанского островитянина, это слово передавало весь спектр страхов белого человека, которые стоят за привязкой Океании к Африке испанским путешественником Иньиго Ортисом де Ретесом веками ранее. Как только слово вошло в империалистический лексикон, оно стало символом в общей системе расистского воображения, которая помогала определять трудовую политику всех колониальных держав в добывающих отраслях[509].
Таков был мир, куда окинавцы впервые прибыли в 1908 году. Они были наняты для удовлетворения потребности ТФК в рабочих из Азии, поскольку они считались более послушными и трудолюбивыми, нежели жители Банаба и соседних островов. Документы Министерства иностранных дел (и других инстанций) второй половины эпохи Мэйдзи об условиях, с которыми сталкивались японские трудовые мигранты в Тихоокеанском регионе, показывают, что японские иммиграционные власти разделяли страхи белых расистов в отношении возможных бунтов коренного населения, воплотившиеся в «клеймении» всех островитян региона канаками. Единственная разница была в том, что они перевели слово на японский так, что его значение активно включалось в националистические аллюзии, оправдывавшие империалистическую экспансию.
Пример такого лукавого перевода виден в отчете об условиях на Банаба за авторством официального представителя Министерства иностранных дел Кобаяси Кэнъитиро, который был издан в первом сборнике «Обзор иммиграции» 1908 года Кобаяси взаимозаменяемо использовал термины «туземец» и «канак» для обозначения коренных жителей и островитян – рабочих с островов Гилберта и Эллис, которых ТФК наняла для добычи и погрузки фосфатов на корабли. Он отделял японских рабочих от этих групп, хоть и признавал, что последние были наняты для выполнения такой же или сопоставимой работы. Кобаяси преследовал в отчете две цели: во-первых, подтвердить своим читателям, что 400 японских рабочих, уже находившихся на Банаба, превосходят по своим трудовым качествам «туземцев», которых им приходится терпеть ради мирного сосуществования, а во-вторых, напомнить читателям, что рабочие были там для того, чтобы своей компетентностью и трудолюбием убедить «туземцев» и «канаков» в праве Японии претендовать на звание колониальной державы[510]. Автор не делает различия между японскими и окинавскими рабочими.
Очевидно пренебрежительное отношение Кобаяси к коренным жителям, которое проявлялось в высокомерном воспевании превосходства японских рабочих над рабочими с островов Гилберта и Эллис, достигает своего апогея в заключении 6-й части отчета, озаглавленного «Условия Тихоокеанской фосфатной компании». Он отмечает, что при текущих темпах «добыча фосфатной руды на острове будет закончена примерно через 70 лет»[511]. Трудно найти более яркое выражение желания японского правительства поучаствовать в абсолютном, неукротимом истощении минеральных ресурсов острова, на который первые японские рабочие ступили всего лишь три года назад[512]. В таком контексте высказанная Кобаяси необходимость убедить «туземцев», что Япония является жизнеспособной колониальной державой, приобретает смысл. Как только ресурсы на Банаба закончатся, они могли бы их добывать на других островах в Тихом океане – вероятнее всего, под японским управлением.
Какое место занимали люди, привезенные для работы на Банаба с Окинавы, которая сама была японской колонией, в этом относительно новом мире абсолютного истощения ресурсов в Тихоокеанском регионе? Активность японского правительства по строительству империи в Восточной Азии, включая альянсы с европейскими державами, ставили окинавских рабочих в достаточно привилегированное положение на Банаба. Будучи японцами, они, как и европейские рабочие, могли совершать покупки в магазине компании по ценам приблизительно вдвое ниже тех, которые ТФК установила для «канаков, жителей Банаба и кули»[513].
Структурные преимущества, которыми, как японцы, пользовались окинавские рабочие в добывающих отраслях в колониях, хорошо видны на примере Новой Каледонии, где они добывали никель вместе с местными коренными канаками, заключенными из Французской империи, а также североафриканскими, вьетнамскими, китайскими, индийскими и яванскими рабочими, попавшим в долговую кабалу[514]. Японские и европейские рабочие были единственными, кто не подпадал под «Туземный кодекс» (Code de l'Indigénat), который французы ввели в Новой Каледонии в 1887 году. Кодекс, согласно Мариам Девис, был изначально введен в Алжире (а также во французских колониях в Юго-восточной Азии), чтобы дать алжирским мусульманам юридический статус «туземцев» и таким образом «начать формирование дискриминационной модели доступа к жизни, средствам существования и собственности» в колонии. Впоследствии его распространили на Западную Африку, что давало колониальным администрациям почти неограниченную полицейскую, надзорную и репрессивную власть над африканцами под французским правлением[515]. В том же 1887 году, когда Кодекс был введен в Новой Каледонии, он начал действовать и в Сенегале. Как говорит Банивануа Мар, в Новой Каледонии Кодекс ввел «постоянное чрезвычайное положение для коренных канаков, которых французы официально называли canaques, управляя ими как объектами, а не как гражданами»[516]. Она уточняет, что Кодекс был инструментом для подавления сопротивления, изъятия собственности у коренных народов и укрепления французского владычества за пределами Тихоокеанского региона путем установления новых гетеропатриархальных норм через иммиграционную и трудовую политику, которая лишала рабочих из азиатских колоний и с соседних островов права на переезд вместе с семьями[517]. Поскольку коренные канаки сопротивлялись французским властям и отказывались работать на рудниках, где добывали никель, колониальным властям пришлось активно внедрять подобные кодексы по всей империи, чтобы обеспечить приток рабочей силы из других своих колоний и за их пределами для продолжения добычи.
Этот контекст необходим, чтобы понять, насколько значительным было освобождение японских рабочих (включая рабочих с Окинавы) от подчинения кодексу и другим законам, использовавшим иммиграционную политику для сохранения колониального господства в Тихоокеанском регионе. Юридически рабочие с Окинавы находились в кардинально ином положении, нежели другие шахтеры из Азии, поскольку неподчинение кодексу давало им относительную свободу передвижения и поселения[518]. Этот их относительно привилегированный статус сохранялся в Новой Каледонии до 1919 года, когда французское правительство запретило новым японским иммигрантам приезжать на остров, опасаясь слишком бурного роста их количества[519].
Привилегии, которыми пользовались окинавские рабочие, считавшиеся в Тихоокеанском регионе японскими трудовыми мигрантами, так же как и авторитет первопроходцев на родине, отнюдь не означали, что их колониальный статус в Японии исчезал, как только они покидали свои дома. Трудовые контракты и условия найма, согласованные между ТФК и «Мицуи буссан» под пристальным наблюдением представителей Министерства иностранных дел, показывают, что проводившаяся иммиграционная политика способствовала колониальному насилию. Взять хотя бы письмо от представителя компании Оно Ититаро иммиграционному агентству «Ниппон сёкумин госи кайся», ответственному за наем рабочих на Банаба, озаглавленное «Новый запрос на 150 рабочих с Рюкю»[520]. В письме от 31 марта 1908 года он просил прислать дополнительно 150 человек к середине мая. Хотя такой явный запрос на неквалифицированных рабочих с Окинавы (или из любого другого региона) встречается лишь один раз в министерских документах того времени, касающихся Банаба, он демонстрирует разницу между отношением к окинавским шахтерам, которых обозначали «простые рабочие» или «кули», и к японцам, которые занимали те же позиции, но по запросам проходили как «квалифицированные рабочие». Сюда входили инженеры, техники, матросы, доктора и повара, которые получали чуть больше, чем их коллеги – «простые рабочие», – и условия труда у них были лучше[521]. Ни один человек с Окинавы не был нанят для работы на этих позициях.
Таким образом, процесс поиска новых рабочих сегрегировал японцев в и так уже иерархичной структуре персонала на Банаба. Хотя это может показаться и не столь важным, учитывая, что все они считались японцами и занимали промежуточную позицию между белыми управленцами, тихоокеанскими рабочими и коренными жителями Банаба, но сам факт говорит о том, что колониальный статус Окинавы таким и оставался, даже если рабочие пользовались теми же привилегиями, что и японцы по национальности. Сегрегация, которой подвергались окинавские рабочие, позволила ТФК усилить эксплуатацию всех «простых рабочих», неважно, японцев или нет, путем рационализации производства.
Японские технические специалисты, нанятые как квалифицированные рабочие для совершенствования производственных процессов, внесли изменения, позволившие ТФК понизить зарплаты. Кульминацией таких изменений стала заявка «Японские рабочие – остров Ошен» от 12 января 1912 года, которую она направила компании «Мицуи буссан». В заявке отражено желание ТФК найти замену для 50 рабочих, решивших вернуться в Японию по завершении их контрактов, но только в том случае, если «Мицуи Буссан» согласится на повсеместное сокращение заработной платы для всех новых сотрудников[522]. Существенное сокращение предлагаемой рабочим сдельной ставки за добытую руду объяснялось тем, что недавно установленные канатные дороги для транспортировки руды до железной дороги сделали существующие ставки неоправданно высокими, поскольку теперь «им не надо доставлять фосфат на себе»[523].
На политику ТФК в области заработной платы также оказывали влияние изменения оплаты в других частях Тихоокеанского региона. «Ниппон сёкумин госи кайся» обратилась в Международную торговую секцию Министерства иностранных дел 23 августа 1910 года с просьбой к главе секции Хагиваре Мориити отклонить заявку, поданную их конкурентами, «Тоё имин госи кайся», о наборе рабочих по контракту для фосфатного производства на Таити[524]. Компания объясняла, что в случае удовлетворения заявки предложенные низкие ставки для японских рабочих на Таити повлекут снижение оплаты труда рабочих на Банаба. В обращении также отмечалось, что, хоть Compagnie Française des Phosphates de l'Océanie (CFPO), контролировавшая добычу фосфатов на Таити, и ТФК – разные компании, их руководство тесно связано[525]. Вместе с этим Хагиваре было сделано предупреждение, что, если заявка «Тоё имин госи кайся» будет удовлетворена, рабочие, добывающие фосфат на Банаба, которым и так сократили оплату с одного шиллинга двух пенсов до одного шиллинга за тонну добытой фосфатной руды, столкнутся с еще большим сокращением заработной платы. Вышеупомянутая заявка ТФК 1912 года к компании «Мицуи буссан» предлагала девять пенсов за тонну для новых «простых рабочих», что подтверждает воплощение в жизнь этих предостережений[526].
Тем не менее обсуждавшиеся ставки все равно были гораздо выше тех, которые платились за такую же работу островитянам Тихоокеанья. Согласно «Обзору иммиграции» последние получали один фунт 12 шиллингов в месяц – сравните с примерно пятью фунтами, которые японцы, включая окинавцев, зарабатывали во время всех этих переговоров[527]. Нанимая окинавцев в качестве чернорабочих на рудники Банаба, где они пользовались существенными преимуществами в оплате и в отношении по сравнению со своими коллегами островитянами из Тихоокеанского региона, государство и агентства по поиску рабочих превращали их в соучастников ограбления жителей Банаба и других островитян. Пока мы не начнем правильно определять окинавцев как субъектов колониализма Японской империи, мы будем упускать из виду тот факт, что грабеж коренного населения в одной части империи ведет к грабежу других коренных народов в пределах ее границ и за ними, а также все больше разгоняет маховик эксплуатации. Исторический нарратив, который разделяет то, что должно соединять, скрывает настоящий и будущий фундаменты ответственности и солидарности.